Леопольд сидит в ателье Альберта, и ему представляется, что он здесь гость (хотя он пришел исключительно по делу), воображение рисует ему картину: входит Альберт, неся на подносе чашки с ароматным дымящимся чаем, позвякивают ложечки, завязывается непринужденная беседа о политике, спорте, быть может, о женщинах, пока не наступает трудно поддающийся определению, но ощутимый момент, когда гостю положено уйти; Альберт поднимается вместе с ним, прощается за руку. Леопольд по дорожке, посыпанной кирпичной крошкой, направляется к калитке, калитка за ним закрывается, и лишь тогда до его сознания доходит, что он так ничего толком и не разузнал про увеселительное заведение. Он уже не сомневается, что мог бы задать сотни каверзных вопросов, но поздно, Леопольд уходит ни с чем.

Но вот и Альберт, в руках у него не поднос, а чайник и сахарница, чашки он, вероятно, принесет позднее. Альберт в белой майке, на груди надпись: «Прикрыть тело — это дело». Теперь он похож скорее на спортсмена, нежели на большого поросенка, в нем появилось нечто залихватское, что совсем не вяжется с выражением его глаз — грустных голубых глаз поэта. Чай в чашках дымится, Альберт наблюдает за гостем. Леопольд обводит взглядом ателье, ему неприятно, когда его так разглядывают, надо бы о чем-то заговорить, рассказать про увеселительное заведение, но слова застревают в горле, он не может отделаться от странной, сковывающей его сознание мысли, что Альберт вовлек его в какую-то игру по одному ему ведомому сценарию и Леопольду лучше не вмешиваться.

— Тебя, очевидно, удивляют эти пустые полотна, — произносит наконец Альберт. — «Приглашение к работе» — так можно было бы назвать их, если говорить упрощенно. В последнее время я перестал давать своим произведениям названия. «Г-7» или «Х-101» гораздо точнее передают их суть. Название — это никчемный ажиотаж, название лишает произведение искусства чистоты, некомпетентно намекает на что-то, ставит границы, дает направление и грубо давит на непосредственное восприятие зрителя.

Выходит, все, что он видит здесь, произведения искусства! Мысль, которая еще минуту назад заставила бы Леопольда скептически улыбнуться, становится вдруг осязаемой. Он вновь перебирает в памяти свое первое впечатление, но теперь оно обострено, ателье превратилось в произведение искусства, Леопольд потрясен. Но затем в нем просыпается дух протеста.

— Пока вы не сказали, что ваше ателье — это произведение искусства, — говорит он, — я рассматривал его просто как ателье, где все готово для работы.

— Кто это мы? — иронически осведомляется Альберт. Намек Леопольду ясен, очевидно, это понимает и Альберт, поскольку начинает деловито объяснять: — Ты сделал весьма верное наблюдение, в какой-то степени именно в этом и кроется суть искусства. До тех пор, пока объект не снабжен ярлыком, удостоверяющим, что он является произведением искусства, он остается всего-навсего окружающей нас реальностью. По-моему, это печальная мистика, но ничего не поделаешь: мусорный ящик на прибрежном песке, сломанная детская коляска, выброшенная волнами на берег, белый дорожный столбик в вечернем освещении — все это замечательные произведения, мы смотрим на них (если вообще смотрим), и наш мозг регистрирует: интересно, интересно. Мы видим и в то же время не видим, поскольку не возникает никакой четкой взаимосвязи между субъектом и объектом. Но если те же объекты рассматривать как произведения искусства, взаимосвязь становится уже неизбежной. Возникнет магический момент осмысления. Объект, когда его рассматривают в противоположном аспекте, рождается вновь, становится произведением искусства.

— Выходит, нас окружают одни лишь произведения искусства, — с легкой иронией произносит Леопольд.