— Фантастика! Я хочу попросить тебя — опиши мне как можно точнее свои переживания, связанные с этим письмом, а может, у тебя найдется свободное время изложить все это на бумаге?

— Зачем? — недоумевает Леопольд.

— Дело в том, что это я написал письмо и оставил его в лесу, — говорит Альберт и испытующе глядит на Леопольда.

— А как же портфель и бутылка водки! — восклицает Леопольд, не веря своим ушам и надеясь, что это какая-то шутка.

— Для бутафории, чтобы убедить того, кто найдет письмо, в его достоверности.

— Значит, увеселительного заведения нет и в помине?

— Да, того увеселительного заведения, о котором говорится в письме, на самом деле в нашем городе нет, — торжественно, словно наслаждаясь каждым своим словом, произносит Альберт.

«Но я же там был!» — под влиянием нахлынувшего на него воспоминания хочется воскликнуть Леопольду. Альберт обязан все объяснить ему, но внезапно пыл Леопольда угасает, и он уже с полным безразличием слушает, что говорит Альберт.

— Понимаешь, до чего интересно впервые встретиться с тем, кто нашел письмо. До сих пор я писал письма из чисто теоретических побуждений, чтобы доставить людям эмоциональное переживание, думаю, я не очень-то и ошибался. Говоря точнее, это была мистификация, анонимная атака на чью-то психику — если можно так выразиться. Как известно, мораль, или, вернее сказать, нравственность, в наше время стала что-то не в чести. Когда человек находит письмо, сверток или сумку, его первый импульс — ознакомиться с содержимым найденного; чужое письмо перестало быть святыней, даже запечатанное письмо подносят к лампе, надеясь разглядеть что-то на свет… Таким образом, это как бы служит мне оправданием… Моей вины, если кто-то прочтет письмо, нет, я лишь предлагаю человеку эмоциональное переживание — это мое развлечение, иначе говоря, творчество. Именно творчество, ибо главная цель как литературы, так и кинематографа завладеть мозгами публики. Я же пишу письмо, придумываю какую-нибудь ситуацию и скармливаю ее случайному человеку, нарушая таким образом привычный ход его мыслей, намеренно вкладываю в его сознание свою идею, и какое-то время он живет под ее воздействием.

— Значит, это ты шпионил за мной из машины? — спрашивает Леопольд, он разочарован, что все разрешилось так просто.

— Да, но ты испугался чего-то и лишил меня удовольствия проследить за тем, как ты читаешь письмо, — немного обиженно говорит Альберт.

— Мне не нравится, когда загрязняют лес, — упрямо говорит Леопольд.

— Тебе, похоже, в этой затее вообще ничего не нравится, — нерешительно произносит Альберт. — Но, может, ты лучше поймешь меня, если мы вместе подбросим кому-то письмо. У меня как раз готово послание эротического содержания одной женщины другой, пошли туда, где народу поменьше, подождем, пока какой-нибудь тип не найдет его. Ты не представляешь, как забавно будет понаблюдать за ним.

Перед Леопольдом всплывает обрывок сна: увеселительное заведение и Аннели, подглядывающая за его эмоциями, он смотрит на Альберта и понимает, что тот читает в его глазах отвращение.

— Ну, если не хочешь… — разочарованно говорит Альберт, видимо понимая: что-то пошло не так, как он предполагал.

Леопольд встает.

— Я, пожалуй, пойду, — произносит он.

Альберт провожает его. В дверях Леопольд еще раз бросает на него взгляд и неожиданно для себя говорит:

— Так, значит, увеселительного заведения и не существует.

— Знаешь, увеселительное заведение это своего рода концепция. В действительности же нет более абсурдного понятия, чем увеселительное заведение: веселье каждого человека сугубо индивидуально.