— Значит, решено! — ни на кого не глядя, тихо произнёс правитель, но его услышали и притихли. — А кого в поход двинем? Войско ханское и воинов старших родов или будем призывать воинов родов младших? — в зале повисло молчание, затем подал голос всё тот же пожилой мудрец, сидевший на самом почётном месте (напротив властелина).

— Зачем призывать рода иные, коли и наших воинов хватит? — старик слегка покосился на сидящих рядом. — Мы своё войско выставим, возьмём на себя все тяжести и битвы великие приграничные, собьём заставы охранные, померимся силами с войсками бродячими. А остальные прочие пусть пребудут в благостном неведении. А уж когда вглубь Рутении за большой добычей двинемся, тогда и созовём воинства родовые. — Он замолчал, а Рахмед подумал: "Ох, и хитёр же ты, Ник-хи-та бек! Добычей лёгкой делиться не желаешь, знаешь, что нет никаких застав росских и что никаких воинств бродячих на границах не осталось, лишь деревни да поселения беззащитные!" — подумал, но промолчал. Ни к чему было заводить пустопорожнее.

— Два дня вам готовиться, на третий день выступим, — сказал Рахмед, жестом отпуская своих мудрецов — советников.

На третий день разномастное оркское воинство двинулось к границам росского государства.

Отряды орков ворвались в предгорную деревушку. Сталь обагрилась кровью. Немногочисленные мужчины, ошеломлённые внезапностью нападения, пали, даже не начав защищаться. Хохот радостно хватавших добычу орков разносился под низко опустившимися небесами.

— Ребятушки, деточки, вы же меня не убьёте? Вы же хорошие?! Деточки, — дрожащими губами пролепетала упавшая на колени старушка, — не надо, деточки, пожалуйста! — по изрезанному морщинами лицу потекли слёзы. И вдруг поняв, что гибель стала неизбежной: — Только не сжигайте, нельзя нам в огонь, деточки, нельзя! Тело в земле упокоиться должно, бог наш гневаться станет! Па-жа-лу-ста, ради…

— Ага, щас, — ухмыльнулся длиннобородый молодой орк Айдыр, сын самого Рахмеда. Тяжелая дубина, набирая скорость, со свистом рассекла промозглый, пахнущий сыростью воздух и рухнула вниз.

— Поджигай! В огонь…

— Жги их всех! — возглас потонул во всеобщем хохоте.

— Ж-ги… — пронеслось над темнеющими вершинами леса.

— Гос-по-ди! — истошно завопили на окраине посёлка, но господь отвернулся…

Пламя пылало под жалобно завывающим ветром, со стоном вырывалось из-под стропил и длинными жадными языками лизало по — ночному чёрное небо.

— Чтоб ни один не ушёл! Слышите, ни один! Нам не нужны призраки прошлого! В огонь! В пламя! Пусть они обратятся в пепел, а пепел развеется ветром. Пусть память о них померкнет под слоем чёрной сажи! — огромный, укутанный в медвежью шкуру, Айдыр потрясал топором, стоя на ещё тёплом трупе полураздетого крестьянина, грудь которого рассекала широкая рубленая рана, а на голове виднелся кровавый след от удара палицы. Левой рукой, ухватив за косу, он держал стоявшую на коленях девушку. Её бледное лицо заливала кровь, а по намытым в ней дорожкам безудержными потоками текли слёзы. Ладонь разжалась, и пленница упала в пыль дороги. Сын Рахмеда усмехнулся и впечатал каблук тяжёлого сапога в девичий позвоночник. Вскрик, выгнувшееся дугой тело, пальцы, срывая вмиг окрасившиеся в красное ногти, заскребли по каменистой земле.

— Айдыр! — окликнул его находившийся чуть в стороне и молча наблюдавший за происходящим высокий худой орк в укрывающем до пят балахоне. Не видимый для остальных орков, Караахмед предстал перед наследником халифа в образе его предка.

— Чего тебе? — недовольно отозвался Айдыр, продолжая истязать лежавшую у ног девушку.