В этот раз Караахмед получил записочку, тварью ночной принесённую, и лишь три слова сказано в ней было: "Воеводу убить немедленно". Письмо без имён, без печатей, без подписи, но чародей знал и кем записочка та писана (исчезла она при прочтении, даже пепла от неё не осталось) и какого именно воеводу убить надлежало. Чародей сперва хотел обратиться с просьбой о таком щекотливом деле к советнику короля Прибамбаса Первого, но затем передумал. Если бы владыка считал, что в это дело нужно вмешивать третьего, он бы не поскупился на лишнее слово, а раз на это не было даже намёка, значит, чародей должен был всё устроить сам. Не успел Караахмед придти к такому выводу, как в пещеру к нему влетела ещё одна громко пищавшая ночная мышка, из-под её левого окровавленного крыла торчала лёгонькая стрелочка. Чародей щёлкнул пальцами, и на пол упала обугленная тушка, а стрелка малая превратилась в записочку. Новое послание от владык мира гасило: "Исполнить первый приказ немедленно, а как будет он выполнен, разыскать и прикончить Николая князя Тамбосского, что из мира другого вскорости к нам явится". Прочитав эту записку, Караахмед крепко задумался. Не так просто было до воеводы добраться, а уж до князя, поди, тем более. Перебрав в уме всех известных кровавых дел мастеров, Караахмед понял, что во всей Рутении есть лишь один "специалист", способный выполнить данное поручение. К нему он и отправился. В способностях данного человека маг не сомневался, а уж чем прельстить, привлечь убивца к выполнению данного задания, чародей если и не знал, то догадывался.

— Родыч, тебя к Их Превосходительству! — вестовой из штаба красиво приподнялся в седле. — Срочно! — довольно лыбясь, он сжал круп коня коленями, разрывая в кровь конские губы, натянул поводья, затем дал в шпоры и умчался в направлении штабных палаток.

— Родыч, а ты, поди, так скакануть не смогёшь! — худой жилистый ратник по имени Михаил, или как его чаще звали, Михась, лукаво прищурившись, посмотрел на своего командира.

— А то! Где уж мне так скакать, на маршах да сражениях не больно наскачешься. Это у них тут в штабе прыть да удаль бесшабашная, а у нас, "быдл окопных", откель такой прыти взяться?! Пёхом в рейд пойдёшь по тылам вражеским, за недельку так наскачешься, что тут уж не до скачек. Как бы до баньки парной, да постельки тёплой косолапками измученными добрести. Мнится мне, неспроста генерал меня вызывает, сейчас чё ни чё да удумает. Вот и отдохнуть — то не дали. Вчерась, кажись, только возвернулись.

— Позавчера, — поправил его Михаил, не заметив иронии в голосе десятника.

— Вот и я об том же! Не успели отдохнуть, квасу с устатку отведать, как уже что-то в штабе измыслили. Да ладно, чего уж там! Пойду я. А вы тут мне чайку крепкого заварганьте, не ровён час, собираться придётся, а я чайку и не пивши?! — с этими словами десятник поднялся и, что-то бурча себе под нос, побрёл в сторону генеральских "апартаментов".

"Доколь, Ваше Величество, препятствия чинить да палки в колёса вставлять мне будут? Доколь вороги над людьми росскими измываться станут? Или нет… не так", — нынче воевода выглядел разгневанным — он репетировал и никак не мог отрепетировать свою речь перед государем. То ему хотелось разразиться праведным гневом, то явиться смиренным просителем, то бросить всё к чёрту и вернуться в войска простым ратником. Но, вспоминая взгляды провожавших его воинов, Всеволод вновь и вновь сдерживал рвущийся из груди гнев и возвращался к основной цели своего визита. Не в словах гневных, не в деяниях поспешных, неразумных, было его желание с королём видеться, а в единственном стремлении войску росскому, ему подвластному, пользу да заступничество произвести.