За завтраком мы оказываемся один на один с Марселем, сидим друг против друга, надменные и скованные. Анни осталась у себя… По правде сказать, мой красавец пасынок чувствует себя, видимо, в меньшем затруднении, чем я, но я отлично скрываю смущение под маской неприязни… Он начинает разговор с застенчивой, фальшивой любезностью. Бледноват, в сером пиджаке, в галстуке того же синего оттенка, что и его пижама.

– Сегодня отличная погода, не правда ли, Клодина? Настоящая весна!..

– Да. Отличная погода для путешествия! Вы ведь воспользуетесь этим?

– Я? Но…

– Да нет, разумеется, воспользуетесь. Исключительная возможность, и как раз в четыре отходит прямой поезд.

Он с удивлением смотрит на меня:

– Но… четырёхчасовой поезд скорый, здесь сажают только в первый класс, а мне не по средствам…

– Это я беру на себя.

Он продолжает говорить мрачным тоном, но опускает ресницы и даже позволяет себе гнусную улыбку:

– О! Как любезно с вашей стороны… Хотя, с другой стороны, вы мне обязаны: ну и настрадался я этой ночью!..

Как хочется ему наподдать, и только я успеваю подумать, что за пятьдесят лишних франков он и пытку согласится вынести… как дверь отворяется и появляется Анни… Ей, видимо, пришлось сделать над собой усилие, и в её светлых глазах сомнамбулы читается напряжение воли.

Я швыряю салфетку, бегу к ней:

– Вам не следовало спускаться, Анни! Зачем вы пришли?

– Не знаю… Я голодна. И мне скучно одной… От ужаса она улыбается светской, совершенно неуместной улыбкой.

– Садитесь. Марсель как раз только что сообщил мне о своём отъезде.

– А!..

Её светлые глаза закатываются, мелькают сиреневатые белки. Поторопим события!

– Да, он уезжает сегодня в четыре. Вам это не нравится, как я вижу?

– Нет, – отвечает она чуть слышно. – Он мог бы остаться до возвращения отца…

– Разумеется, – вежливо соглашается Марсель.

И чего он вмешивается? Я злюсь, потому что неправа:

– Да уж вы ему доставите массу удовольствий! Разве не видно, что Анни неможется, ей нужны отдых, уединение…

В ответ на свою раздосадованную тираду я получаю такой откровенно ироничный взгляд, что хладнокровие покидает меня:

– Да и вообще, чёрт побери! Хватит с меня! Да, я виновата, влезла не в своё дело и за это от всей души прошу прощения у Анни, потому что это не просто бестактность, это дурной поступок. Но вам, рыбка моя, вам я не должна ничего – разве что оплатить проезд до Парижа, и исчезните, потому что…

– Нет-нет! Терпеть не могу скандалов! Уже исчез! И мой пасынок спокойно встаёт, вильнув бёдрами, как может только он один, и не обращая внимания на застенчивое движение Анни – то ли остановить пытается, то ли пойти следом… Дверь захлопывается, и старая лестница скрипит под лёгкими шагами…

Мы остаёмся вдвоём. Я чувствую себя виноватой и злюсь, всё давит на меня, как будто приближается приступ лихорадки.