|
Плачу о том, чего мне так недостаёт, что ускользает от рук, от губ, что можно найти далеко-далеко или совсем рядом… Придётся мне, усталой, мне, домоседке и лентяйке, мне, застенчивой, скромной, мне, рабыне своего ненасытного и упрямого тела, снова отправляться за коротким счастьем, раз оно не хочет идти ко мне само… И я отправляюсь, без радости, без веры, бок о бок со своим Желанием, у которого нет даже лица, только чудесные ягодицы, покрытые золотым пушком, который так щекочется, ноги, руки, готовые сомкнуться в объятии и снова разжаться, сердце, полное нетерпения и неблагодарности… Я подчиняюсь! Потому что бороться бесполезно, и я больше не верю в себя. Да, я пойду бок о бок со своим желанием по огненной дороге, гордая тем, что отдалась, покорилась недостойному и дорогому спутнику – я уже теперь знаю, что недостойному, и заранее смеюсь над тем, как вслепую, ощупью нашла его – и. счастливая, дойду до поворота, за которым мой неверный поводырь рассеется, как многоцветная радуга, танцующая на солнце в капле росы, и я окажусь, благонравная, выдохшаяся, пресыщенная, опустошённая, один на один со своей детской наивностью, очистившейся грехом: „Я больше не буду“, – хотя глазами ещё не перестану следить за рассеивающимся образом моей порочности…»
Я читаю всё это в глазах Анни, в её прозрачном от скорби взгляде… И что заставило меня – благородство или распутство? – подтолкнуть её к Марселю, очаровательному пупсику, похожему на мужчину: так узнику подсовывают втихую уж не знаю какую постыдную игрушку…
– Марсель… – Да, дорогая? – Не стройте из себя светскую даму: у меня к вам серьёзный разговор. – Я и не строю, Клодина. Разве вы мне не дорогая? – Я вам мачеха, мсье, другими словами, старый приятель, у которого при случае и даже без случая можно подзанять деньжат! – Опять вы за своё? – Вовсе нет. Я не упрекаю вас в том, что разок-другой позволяла выманить у себя монеты, кстати. позволяла по доброй воле… А вот тому подтверждение – я даю вам единственную возможность прикарманить пять луидоров, а может, десять или пятнадцать, не знаю… – Ого! Уж не нашли ли вы рецепт «эликсира красоты»? Или знаете старика, который меня возжелал? – О чём вы, дорогой? Поставлять престарелым дипломатам фальшивых малолеток – не моё амплуа! Нет… Слушайте, Марсель! – Слушаю. – Знали ли вы когда-нибудь женщину в библейском смысле? – Вот вам нюхательная соль. Повторю вопрос: знали ли вы… – Нет, никогда! Клянусь! – Достаточно. Невинность светится в ваших синих глазах и звучит в вашем розовом голоске. Ещё один вопрос: что вы станете делать, если вам подложат в постель хорошенькую, к тому же влюблённую в вас женщину? – Ничего… Да просто встану и уйду. Не желаю слушать непристойности! – А если бы вам заплатили? – Если бы мне… Так вы серьёзно? – Вполне. – Вот чёрт! И что за бочка меня захотела? – Она не бочка, даже худенькая. А уж так мила, так мила! – Мила… Не нравится мне это… Ещё бы нравилось: я зажала его в промежутке между двух дверей, глубоком, как альков, он разделяет столовую и гостиную. Разве может ему понравиться: я настаиваю с деланным безразличием, но оно не обманывает коварного зверёныша, условное безразличие тона лишь подчёркивает подтекст наших реплик, как ремарки в театральной пьесе – Марсель, настороженно… Клодина, легкомысленно… – Мила, мила… Женщина, и мила? Вы поступаете жестоко, возвращая меня к воспоминаниям о событиях, о которых я из стыдливости вам не рассказывал. |
