Из чёрного кабинета выходит Марсель, в глазах слёзы, он прислоняется к стене и прижимает руку к сердцу:

– О-о-о! До чего глупо! – рыдает он. – Так и нервный припадок мог случиться!..

– Из-за чего?

– Из-за Анни… это она… конечно, я понимаю, что не нарочно…

– Анни?.. Что она сделала?

Бледная обвиняемая, моргая, выходит из темноты и, как лунатик, бессвязно бормочет:

– Клянусь… Я ничего не делала!.. Он ошибается! Я не смогла бы… Клодина, прошу, не верьте!..

Марсель рыдает от смеха, запрокинув голову, и я начинаю сомневаться в искренности Анни…

– Она напала на вас, Марсель? Бедняжка! Поглядите, он как смятая роза… Пойдём с мамочкой, малыш!

Я веду его к своей комнате, обняв за покатые плечи, а он всё вздрагивает от нервного, как у воспитанницы пансиона, смеха, такой потерянный, жеманный и смешной, что я и сама не знаю, чего мне больше хочется: поколотить его или покрепче обнять…

Я, не оборачиваясь, чувствую, что Анни задумала улизнуть, скрыться в темноте коридора…

– Анни! Это ещё что такое? Извольте предстать, и немедля!

Я полна доброжелательности, забавляюсь, испытывая удовольствие и подленькое любопытство. Стоящая столбом, как разбившая кувшин мулатка, Анни, с дрожащими губами, приоткрытым ртом и сама сошла бы за жертву, если бы не взывающие впрямую к сочувствию, блестящие от слёз синие глаза Марселя… Я сажусь в кресло и, возложив руки на подлокотники, открываю заседание суда:

– Слушаю вас, дети мои. Давайте вы, Марсель! Что сделала Анни?

Он втягивается в игру и, мелко дрожа всем телом, как звёздочка на небе, кричит:

– Она меня щупала.

– Я!..

– Тс-с! Анни… Она вас щупала! Что вы имеете в виду?

– Как что?.. То же, что и все! Щупала, как ещё-то скажешь?

– Хм!.. Ну что, за руку взяла? За талию?

– Я же…

– Да помолчите наконец, Анни! За ухо, за колено, за..?

– За всё понемногу, – признаёт Марсель, – и ласково так!

– Нет, не за всё! – выкрикивает Анни с таким пылом, что мы оба покатываемся со смеху.

До чего мне всё это нравится! Как приятно вспомнить школьные дурачества, ощутить, как тебя распирает от смеха, как морщатся твои тугие щёки, а скулы сами собой ползут вверх, к глазам! Я снова чувствую себя на последнем, дополнительном, уроке: стоило толстушке Анаис подмигнуть или Мари Белем оговориться, как по рядам пробегал нестерпимый смех и запертых в четырёх стенах детей охватывало глупое заразительное веселье… Детство моё, как ты сегодня далеко и как близко!

Мы с Марселем хохочем, а Анни заливается слезами. Она стоит и плачет, тихо, серьёзно, и это трогает меня, мой смех постепенно затихает. Я подбегаю и обнимаю её за плечи:

– Глупышка! Ну что вы в самом деле? Совсем шуток не понимаете! Мы же дурака валяем, зачем так рыдать?

Она освобождается из моих объятий движением плеч, бровей, губ, бледного ускользающего взгляда – как красноречиво!.. Я понимаю с жалостью и тревогой, о чём говорит её лицо: «Нет, я плачу не от обиды и не от стыдливости – я плачу от желания и разочарования. Плачу о том, чего мне так недостаёт, что ускользает от рук, от губ, что можно найти далеко-далеко или совсем рядом… Придётся мне, усталой, мне, домоседке и лентяйке, мне, застенчивой, скромной, мне, рабыне своего ненасытного и упрямого тела, снова отправляться за коротким счастьем, раз оно не хочет идти ко мне само… И я отправляюсь, без радости, без веры, бок о бок со своим Желанием, у которого нет даже лица, только чудесные ягодицы, покрытые золотым пушком, который так щекочется, ноги, руки, готовые сомкнуться в объятии и снова разжаться, сердце, полное нетерпения и неблагодарности… Я подчиняюсь! Потому что бороться бесполезно, и я больше не верю в себя.