Как. такое могло случиться? Через тридцать лет Бог услышал мои молитвы, и Бенджамин нашел Наваро и спас ему жизнь. Остались считанные дни до того момента, когда они вернутся домой.

Риго сглотнул комок в горле и смахнул внезапно выступившие слезы. Он унаследовал от своего дяди Гуаканагари большую эмоциональность, чем ему казалось. Солнце уже встало, пора было приниматься за ежедневные дела. Если все в доме в порядке, его отец должен быть или снизу, или скорее всего в конюшне.

Аарон стоял в коридоре, ведущем в библиотеку, и молча смотрел, как к нему идет его сын. Что-то такое было в его лице, в походке, что по спине отца пробежали мурашки. Потом он увидел в руках Риго дневники. Его сердце тревожно забилось, но он заставил себя рассмеяться:

— Где ты это нашел?

— Мы можем поговорить наедине? — Риго кивнул в сторону рабочей комнаты отца.

Глядя на Риго, Аарон не знал, как действовать. Он очень хотел завоевать любовь сына, но все его попытки сближения отвергались с холодной учтивостью. Он чувствовал, что сейчас в их отношениях что-то должно измениться.

Риго осторожно положил записки на длинный стол.

— Магдалена дала мне это вчера вечером, — он ждал какого-нибудь ответа, не зная, как найти нужные слова.

— И ты нашел их содержание интересным? — Аарон не захотел сейчас скрывать своих чувств.

— Я понимаю, что это очень личное и не предназначалось для чьих-либо глаз, — неуверенно начал Риго.

— Даже моя жена читала только некоторые из этих писем. Я делился с ней своими чувствами потому, что она очень любила моего отца… Думаю, она прочла все остальное и поэтому решила, что они прольют свет кое на что.

— Я был полным идиотом, если мне потребовалось такое подтверждение твоих чувств ко мне.

— Я не хочу обсуждать это, — ответил Аарон тихо.

— Не вини мою приемную мать. Прости, если это обидело тебя. Я догадываюсь, как страдали вы оба, хотя не могу пережить всей глубины ваших чувств. Прежде у меня не было семьи, не было никого, кого я мог бы потерять, кроме старшего брата, но он оставил меня, когда я был еще мальчишкой.

— Прежде? — голос Аарона сорвался. — Неужели теперь ты чувствуешь себя членом нашей семьи? Ты веришь теперь, что твоя семья любит тебя… что я люблю тебя?

Их глаза встретились.

— Да. И ты — больше всех, — ответил он просто. Ни один из них не понял, кто сделал первый шаг, но мгновение спустя они, дрожа от волнения, обняли друг друга, слишком счастливые, чтобы говорить. Оба были солдатами, не привыкшими демонстрировать свои чувства. Но стена высотой в тридцать лет наконец-то была взорвана.

Оба хотели побыстрее обрести привычное равновесие, и Аарон заговорил:

— После всех этих поисков, когда надежда то умирала, то возрождалась вновь, я нашел тебя, и для того, чтобы узнать, какие бедствия ты пережил… Я был так беспомощен из-за этого страшного чувства вины.

— Но это не твоя вина. Когда дядя Гуаканагари рассказал мне об Алии, я понял, что случилось на самом деле. А потом еще эти письма… Так жаль, что я не знал деда.

Легкая улыбка тронула губы Аарона.

— Несмотря на то, что вся наша семья — иудеи?

— Да. После стольких лет ненависти и презрения я начал уважать тайно и достойных людей дома Торресов. Я горжусь тем, что я твой сын.

— Ни один из отцов не мог бы желать лучшего сына. И скоро появится новое поколение Торресов, — Аарон смотрел, как выражение доверия на лице Риго сменяется отрешенностью.