— С удовольствием. Вон там школа, где ты учился.

Я взглянул на четырёхэтажное здание, обнесённое оградой. На фасаде красовались барельефы с портретами Ленина, Менделеева, Горького, Пушкина и Маяковского. А на торце, где стена была глухая, от земли до крыши была сделана мозаика: одетый в комбинезон и кепку рабочий тянул руку с зажатым в пальцах здоровенным гаечным ключом к солнцу. Бугрились загорелые мышцы, которым позавидовал бы и профессиональный атлет, на заднем фоне был изображён трактор, а за ним белел город с устремившимися к лазоревому небу высотными зданиями. Красота! Картина сбывшейся мечты, осуществившейся утопии. Ну, почти.

В моём мире мозаика получила распространение при Хрущёве, который для удешевления строительства запретил использовать архитектурные элементы вроде колонн, барельефов, скульптур и так далее. Поэтому строители начали украшать здания мозаикой, которая под нож не попала. Так появились все эти огромные панно внутри и снаружи, пёстрые бассейны и фонтаны. Даже на детских площадках использовали битый кафель, чтобы создать мозаики.

— А ты куда ходишь? — спросил я сестру.

— В неё же. Мама тоже там работала, — вздохнула Оля. — Давай мимо школы не пойдём. Свернём вот здесь.

Мы двинулись через засаженную липами аллею и вскоре добрались до проспекта. На противоположной стороне возвышался какой-то дворец с квадратными башнями, верхушки которых напоминали древние зиккураты, увенчанные шпилями. На них красовались обрамлённые венками советские гербы.

— Это что такое? — спросил я.

— Дворец молодёжи. Мы туда иногда ходим на концерты. Ну, и сами выступаем.

— Ты выступаешь?

Оля кивнула.

— Ага. В ансамбле народных танцев. У нас даже первые места есть. Может, через год на всесоюзные соревнования отправимся.

— Круто. Надо будет и мне как-нибудь сходить посмотреть.

— Один раз ты был. Не уверена, что тебе понравилось.

— Обязательно понравится.

— Сходим к фонтанам? — предложила девочка. — Это туда, — она указала направо.

— Конечно. Веди.

Вскоре мы вышли на площадь, вымощенную красной и серой плиткой. По обе стороны тянулись облицованные чёрным мрамором фонтаны, сделавшие бы честь даже Петергофскому комплексу. Звучала торжественная музыка — какой-то бравурный марш — и струи воды плясали под неё, становясь то выше, но ниже, то вовсе исчезая.

— Вечером тут ещё и подсветка включается, — сказала Оля. — Очень красиво. А вон там сцена. На ней мы тоже однажды выступали. На Первомай. В прошлом году.

Гуляющих было много. Мамочки с колясками, влюблённые парочки, любители скейтов и роликов, моноколёс, гироскутеров и самокатов — все собрались здесь, буквально заполонив пространство.

От воды ветерок приносил брызги. Скамейки были заняты. Сидели даже на постаменте, служившем основанием для огромной скульптуры нынешнего правителя Союза. Одетый в костюм-тройку и пальто до колен, он глядел вдаль, держа на ладони вытянутой руки окружённый овалами шарик. Видимо, подразумевался вклад вождя в развитие мирного атома. Подойдя ближе, я увидел, что постамент украшают чугунные барельефы с символическими сценками из жизни советского человека: пионеры, солдаты, небесные и обычные корабли, менторы, открывающие портал, рабочие и убирающие урожай колхозники.

На краю площади я заметил лоток с мороженым.

— Как насчёт съесть по стаканчику? — спросил я сестру, указав на него.

— О, давай!

Продавцом была полная женщина в белой шапочке и со значком почётного работника торговли на груди.

Я выбрал шоколадный вафельный, а сестра — пломбир.

— Приятного аппетита, — улыбнулась продавщица.