Он едва успел вскрикнуть:

– Держись, ребята! Держись!

Чез ответил первым – ответил криком ужаса. Его закрутило колесом в массе снега и битого льда. Дерека сбил с ног огромный пласт снега – только ледоруб его мелькнул в воздухе. В отчаянной попытке зацепиться он перерубил трос, соединявший Бэзила и Нирупама. Индийцу досталось больше других. Сбитого с ног рывком от падения Дерека, его мгновенно поволокло вниз… Остановиться он уже не мог – шея у него была сломана.

Обрушившаяся лавина пролетела в метре от Бэзила. Когда основная масса льда и снега пронеслась мимо, он отважился оторвать голову от наста и невольно глянул вниз. Как раз в этот момент лавина достигла подножия кулуара и, вздымая снежные брызги, рухнула на камни, погребая под собой еще живых людей. Чез успел напоследок выругаться, Дерек просто сказал: «Прощайте!» Нирупам спокойным телепатическим голосом начал читать молитвы. Он обращался к Шакья-Муни. Голос его был тих, безмятежен. Позвоночнику него был сломан в нескольких местах, и он быстро, спокойно умер. Бэзил долго окликал друзей, выкрикивал в эфир их имена, потом не выдержал, уткнулся лицом в снег и беззвучно заплакал. Снег, скалы не услышали ни стона, ни всхлипа, только слезы, обильные, горькие, текли по его лицу. Он перевернулся на спину – солнце светило ярко, торжественно, бездонным куполом маячило над головой голубое небо, было тихо…

Успокоившись, Уимборн вызвал по дальней связи лорда Елейна.

«Нет, – ответил Бэзил, когда тану-психокинетик предложил ему возвращаться в базовый лагерь, – я не поверну назад. У меня лебедка и тросы, склон теперь сбросил лишний снег, да, я попытаюсь… Я установлю лебедку, я сделаю это. Для чего мы шли? Зато второй команде поддержки будет легче одолеть эти чертовы ледники и скалы. Нет, я вернусь в первый промежуточный лагерь до темноты».

Блейн неохотно согласился. Чем он мог помочь ему? Тану сидел и слушал, как этот человек, вновь отправившийся вверх, бормочет стихи на каком-то неизвестном земном языке. Они вроде бы называют его латынью.

Тану внимательно вслушивался в звучание непонятной речи. Помнится, перед выходом на маршрут Бэзил цитировал какого-то Киплинга, но эти стихи, кажется, рождались сами по себе… Неожиданно цепочка слов продолжилась на английском:

Иди, безумец, поспеши одолеть грозные Альпы.

Теперь они восхищаются отважными первопроходцами, Но кому теперь нужна ваша коварная лесть.

Иди, человек, и добудь победу!

Все-таки люди, покачал головой Блейн, странные существа.

9

Эйкен в одиночестве стоял на балконе и с помощью дальновидения наблюдал за происходившим на «Кулликки». В Гории уж совсем стемнело, но на просторах Атлантики еще стояли закатные сумерки. Свежий бриз наполнял отливающие темной бронзой паруса, одновременно служившие и гигантскими солнечными батареями… Море на западе пламенело, тяжкое багровое око солнца почти лежало на океанской глади… Эйкен перевел взгляд на восток – туда, где в горных долинах уже царила непроглядная ночь, где звезды разбежались по угольно-черному, парящему над землей лужку…

Над ее плечом тоже сияла яркая белая звезда, она тоже стояла на балконе.

Эйкен позвал: «ЭЛИЗАБЕТ!»

«Как у тебя дела, дорогой?»

«Лелею в себе львиное начало. Издалека рассматриваю „Кулликки“, попиваю пиво и обжираюсь вареными яйцами. Меня охраняют три слоя защитного поля, никак не могу заснуть, все думаю о том, что луч рентгеновского лазера прошьет эти силовые поля, как иголка ткань. Ты, случайно, не знаешь, где сейчас Марк?»

«Нет. Когда он покинул нас в четверг, после того, как мы вылечили Брендана, он ни слова не сказал насчет возвращения в наш дом у Черной Скалы.