Марк подложил в камин сухие поленья, и огонь, помедлив мгновение, лизнув желтоватую древесину, полыхнул с прежней силой. В нише загудело, густо-золотистые блики заиграли по покрытым сажей кирпичам.

– Человеческая раса должна в полной мере овладеть бездонным потенциалом, заложенным в подобной форме жизни. Это ни в коем случае не является происками дьявола.

– Так, – тихо и торжественно провозгласил Анатолий Северинович, – вместо того, чтобы согласиться с моими доводами и избежать греха, ты сам пытаешься перетянуть меня в свою веру. Любая, самая грязная залупа конская скажет тебе: разве это не великий грех – лишать человека его прав. И не передо мной тебе следует оправдываться, Марк, а перед Хагеном и Клу.

Отблески пламени играли у Аваддона в глазах.

– Тебе бы лучше помолиться, брат Анатолий, чтобы удача не отвернулась от меня. Ведь мое единственное требование – получить от детей их зародышевую плазму.

В этот момент в дверь постучали.

Марк вскочил на ноги, повернулся спиной к огню – высокий, сухощавый, длинноногий, неширокий в плечах, но, чувствовалось, жилистый, по-мужски крепкий… Одет он был в черный свитер с воротником, закрывающим шею, и немного выцветшие, тоже черные, брюки. Дверь распахнулась – четыре фигуры появились в коридоре, все в мокрых плащах, с откинутыми капюшонами. Элизабет обтерла руками мокрое лицо, пригладила волосы и отошла в сторону; за ней, плечом к плечу, не скрывая тревоги, настороженно стояли Клу и Хаген – оба в светлых рабочих комбинезонах; за ними в высоких сапогах, полусогнувшись, ковылял невысокий, ростом с двенадцатилетнего мальчугана, король Эйкен.

Клу вскрикнула: «Папа!» – и через порог бросилась к распахнувшему объятия отцу. Их сознания ласково коснулись друг друга, дочь поцеловала Марка в щеку. Тот прижал ее ярко-рыжую голову к своей груди. Клу всхлипнула… Затем она еще раз взглянула на отца – с нескрываемым обожанием и радостью, потом отошла в сторону и принялась ждать Хагена.

Молодой человек стоял метрах в четырех от отца, бок о бок с Эйкеном Драмом. Он словно не заметил бурных чувств, проявленных отцом и сестрой, – сознание свое заблокировал напрочь, даже щелки не оставил. Так и стоял – руки в перчатках уперты в бока…

– Я слышал, – громко и чуть возбужденно объявил Хаген, – что ты, папа, хотел поговорить с нами. Мы пришли.

При этих словах тяжелые капли дождя горестно застучали в окна.

– Может, мы присядем? – мягко предложил Марк. – Это не займет много времени.

Старший Ремилард отвернулся от гостей и кочергой поворошил поленья в камине.

…Еще раз дождь дробью ударил в окно.

Три больших удобных кресла стояли возле низкого стола. Брат Анатолий подозвал к себе Хагена.

– Иди сюда, сынок. Здесь ты будешь в безопасности. Если кто-нибудь желает кукурузных хлопьев и разбавленного вина, я сейчас принесу. Одну минутку… – Он поднялся из кресла и направился к выходу.

– Сядь на место, – сурово потребовал Марк, не поворачиваясь к гостям.

Монах словно споткнулся на ходу, замер, потом пристроился в дальнем затененном углу.

На столике, стоявшем возле камина, вдруг появились глиняный кувшин и блюдо с горячими, только что зажаренными кукурузными хлопьями, в воздухе необыкновенно ароматно и дразняще запахло чудесным вином. Эйкен, в своем обычном золотистом наряде, заметил:

– Ремилард, я не собираюсь делить с вами хлеб-соль. У меня у самого есть все, в чем я нуждаюсь. Даже больше того. – Потом он огляделся и по-хозяйски устроился на широкой, покрытой кожей кушетке, стоявшей вдали от огня, развалился, закинул ногу на ногу.