|
Этим он помог Смиту искупить еще одну стотысячную часть его вины. * * *В конце концов их водителю все же удалось справиться с управлением машины, и хотя фургон подрагивал, он все же двигался довольно плавно, а мотор больше не ревел, как раненый зверь. Салид успел переговорить с шофером, но так тихо, что Бреннер не разобрал слов. Хотя, впрочем, он не особенно вслушивался в их разговор. Бреннер и Йоханнес сидели на неудобной скамье в одинаковой позе — чуть нагнувшись вперед, опустив головы и плечи и уперевшись локтями в колени. Каждый из них был погружен в свои мысли. Ритмичное покачивание фургона начало навевать на Бреннера сон. Его веки отяжелели, и ему стоило больших усилий не закрыть глаза и не задремать. Но соблазн погрузиться в темные волны сна с каждой секундой становился сильнее. В глубине души Бреннер не мог не удивляться, что в такой ответственный момент его тянет в сон. Бреннер тряхнул головой, быстро заморгал глазами, чтобы прогнать сонливость, и медленно глубоко вздохнул. В машине было очень холодно, и ледяной воздух помог ему сосредоточиться. Бреннер начал яснее и логичнее мыслить, но толку от этого оказалось мало. В голове у него кружилось слишком много мыслей, и их трудно было упорядочить. — Даю пенни за ваши мысли, — внезапно сказал Салид. Бреннер изумленно взглянул на него. Салид засмеялся. — Что вы сказали? Салид небрежно махнул рукой: — Это американская поговорка, означает примерно следующее: о чем вы задумались? — ответил он. — Я знаю, — сказал Бреннер. — Я просто удивился, что именно вы употребляете в своей речи американизмы. — По привычке, — заметил Салид, пожал плечами и снова улыбнулся. Но улыбка его была скорее гримасой. — Возможно, именно поэтому я так ненавижу американцев. — Из-за того, что вы употребляете в речи их выражения и поговорки? — Из-за того, что они пытаются подчинить себе весь мир, — ответил Салид. Теперь он говорил громче и резче, хотя в его голосе не было ни враждебности, ни злости. В его глазах появился недобрый огонь. Если бы в машине было достаточно места, Бреннер непременно пересел бы куда-нибудь подальше от палестинца. Он снова вспомнил, с кем именно имеет дело. — Я… не понимаю, — произнес Бреннер. — Не понимаете? — насмешливо переспросил Салид. — Действительно не понимаете или не хотите понимать? Бреннер промолчал, он уже пожалел, что заговорил на эту тему. Сейчас было уже поздно. Салида что-то задело за живое, и он продолжал говорить, не обращая никакого внимания на молчание Бреннера. Казалось, он высказывал бы мысли и в том случае, если бы даже Бреннер встал и ушел. — Раскройте шире свои глаза! Оглянитесь вокруг! Вслушайтесь в свою речь! Они завладели нашим языком. Они завладели нашим образом мысли. Их продукция наводнила наш рынок, на экранах телевизоров идут только их сериалы. Их образ жизни стал… — …нашим образом жизни, — перебил его Бреннер. — Но никто же не принуждает вас или кого бы то ни было следовать этому образу жизни. — Но все равно мы делаем это, — горячо возразил Салид. — Эта нация — настоящий бич для всего мира. К чему бы они ни прикоснулись, они сразу же стремятся утвердиться в этой области жизни. Так было с их кока-колой. С их автомобилями. С их американским образом жизни. Бреннер покачал головой. — Вы опоздали на тридцать лет, Салид, — сказал он. — Возможно, — отозвался Салид. — Может быть, во всем этом нет вины самих американцев. Может быть, вы правы, и это мы сами позволили навязать себе их образ жизни. — А вы уверены, что мы действительно позволили сделать это? — спросил Бреннер, хотя ответ лежал на поверхности. |
