Перед самым моим приездом был расстрелян советский Маршал Егоров. Один из последних из когорты русского офицерства, пошедшего на службу к большевикам и не утерявший качеств русского офицера. Были ещё живы генералы Шапошников и Игнатьев. Эти люди стали учебными пособиями того, что вот, мол, большевики поддерживаются и старым офицерством, и что существует неразрывная историческая связь истории СССР с историей России. Я не провидец, но я знаю, что коммунизм будет отторгнут Россией, как шестой палец на руке.

Ежедневно я гулял по Москве, посещал места, знакомые мне с детства. Мне нужно было связаться с Мироновым. Особой надежды я не питал, что Миронов что-то может сделать, но может он поможет мне найти места захоронения моих родителей, чтобы я у могилок мог почтить их память.

Глава 33

– Кто спрашивает полковника Миронова? – голос дежурного по управлению НКВД был привычен к таким звонкам.

– Его друг, – отвечал я.

– Какой друг? – спрашивал дежурный и я вешал трубку на рычаг телефона-автомата. Звонил всегда из тех телефонов, по которым трудно определить мой ареал обитания.

Если бы Миронов был в числе действующих сотрудников, то дежурный бы не выяснял, какой друг звонит, а просто спросил бы, что передать полковнику Миронову. А что передавать сотруднику, которого уже нет? Ничего.

На третий звонок дежурный уже спросил, что передать полковнику Миронову. Вероятно, прошла по команде информация о звонке.

– Мне нужно встретиться с полковником Мироновым, – сказал я.

– Сообщите, где будет встреча, и мы передадим это Миронову, – предложил дежурный.

– Это я сообщу Миронову лично, – сказал я.

– Когда вы сможете ещё позвонить, – спросил дежурный.

– Через три дня, – сказал я, не давая им время на праздные раздумья. Если полковник в лагере, то за три дня его могут доставить в Москву. Если полковника нет в живых, то на нет и суда нет. Я никому ничего не обещал. Миронову тоже. Просто мне хотелось быть полезным своей родине и больше никому.

Через три дня мне сказали:

– Соединяем с полковником Мироновым.

В трубке что-то щёлкнуло и усталый голос произнёс:

– Миронов слушает.

– Товарищ Мирон? – переспросил я.

– Да, это я, – произнёс отвыкший от телефона голос.

– Вам привет от Рикардо Гомеса, – сказал я. Пароля у нас не было, но гостиницу, где мы в последний раз встретились, он должен был помнить.

– Это ты? – спросил Миронов несколько оживающим голосом.

– Да, – сказал я, – нам нужно встретиться. Ты должен быть один. Если я замечу даже малейшие признаки наблюдения за тобой, то пусть твои хозяева сосут палец. Меня вы не увидите никогда, я знаю, что они делают с людьми. Мои мать и отец на их совести. Я опасаюсь встречаться и с тобой, потому что твои хозяева сдадут меня в гестапо с потрохами.

Я это говорил специально, потому что знал, что нас слушают с десяток больших начальников, подключённых к одному проводу без микрофонов, иначе бы они выдали своё присутствие сопеньем, матюгами и прочими признаками партийной интеллигентности. Я перекрывал себе пути возвращения на родину, потому что при моём возвращении меня только вот за эти слова отправили бы к моим родителям.