Не слушая дальнейших возражений, Тубрук схватил молодого человека под мышки и потянул его прочь. Кабера помогал ему.

— Сядем на лошадей и проскачем через город к другим воротам. Потом — к морю, на галеру какого-нибудь легиона. Ты должен уходить. Из тех, кто поддерживал Мария, до утра доживут очень немногие, — мрачно продолжал Тубрук.

Молодой человек почти обмяк в его захвате, но снова напрягся, когда из ночи выползли новые черные фигуры и окружили их. К их горлу приставили мечи, и Юлий уже ожидал боли, как вдруг раздался чей-то командный голос:

— Этих не надо! Я их знаю. Сулла приказал не убивать их. Принесите веревки!

Марий почувствовал, как меч выдергивают из его рук, потом услышал, почти издалека, грохот, с которым его бросили о камни. Глухие удары дубин не причиняли боли, а просто сотрясали его тело, и его голова болталась из стороны в сторону в месиве трупов. Сосулькой треснуло ребро, что-то порвалось в выкрученной руке. На мгновение Марий пришел в себя, но тут же потерял сознание, когда ему с хрустом наступили на пальцы. Где его люди? Они должны прийти на помощь. Сейчас он был не тем человеком, который, одетый в пурпур, вошел в Рим во главе великолепного триумфа, бросая в обожающую толпу серебряные монеты. Кровь из избитого тела вытекала на острые камни и уносила с собой жизнь, а он думал только о том, придут ли когда-нибудь ему на помощь люди, которых он любил, как отец — детей.

Ему оттянули голову назад, и Марий уже ожидал, что по беззащитному горлу вот-вот полоснут мечом. Меча не было; после долгих мучительных секунд его глаза сосредоточились на черных створках ворот Виа Сакра. На них толпились темные фигуры; трупы отвратительным украшением повисли на стенах. Группа людей подняла огромный засов, и через щель показался свет факелов. Огромные ворота распахнулись, открыв дорогу легиону Суллы. Сам Сулла стоял впереди, с волосами, скрепленными золотым обручем, в белоснежной тоге и золоченых сандалиях. Марий сморгнул кровь и снова услышал звон мечей: легионеры Перворожденного со всего города ринулись спасать своего командира.

Они опоздали. Враг уже вошел в город, и Марий проиграл. Он знал, что Рим сожгут, им ничто не помешает. Защитников преодолеют числом, начнется кровавая бойня, за ней последуют насилие и разрушения. Завтра, если Сулла все еще останется в живых, он получит в наследство гору пепла.

Мария потянули за волосы сильнее, чтобы он выше поднял голову, но эта далекая боль растворилась в остальной боли. Мария охватила холодная ненависть к человеку, который так торжественно подходил к нему; в этом чувстве была и доля уважения к достойному противнику. Разве о человеке не судят по его врагам? Тогда никто не усомнится в величии Мария. Его мысли разбрелись, затуманенные тяжелыми ударами. Он потерял сознание, как ему показалось, всего на пару секунд, и пришел в себя, когда солдат с жестоким лицом ударил его по щекам. Солдат запачкал руки кровью и, скорчив гримасу, начал вытирать их о грязную одежду консула. Его прервал сильный и чистый голос:

— Осторожнее, солдат. На твоих руках кровь Мария. Я полагаю, он заслуживает немного уважения.

Солдат непонимающе вытаращил глаза и сделал пару шагов в сторону, напряженно держа руки подальше от тела.

— Не всем дано это понять, верно, Марий? Не дано понять, что значит быть рожденным для великой доли.

Сулла подошел так близко, что Марий смотрел ему в лицо. В его глазах светилось удовлетворение, которое Марий хотел увидеть меньше всего на свете. Отведя глаза, он отхаркнул кровь из горла и дал ей стекать по подбородку. На плевок сил не хватало, а желания обмениваться перед смертью сухими остротами у него не было. Он подумал, пощадит ли Сулла Метеллу, и решил, что вряд ли.