— Как его звали? — возбужденно спросил Марк.

— По-разному. С рождения он носил имя Публий Сципион, но за победы, одержанные в войне с Карфагеном, его прозвали Сципионом Африканским.

К десяти годам Гай вырос в спортивного мальчика с хорошей координацией. Он умел управляться с любыми лошадьми, даже с капризными, которым требовалась твердая рука. С ним они успокаивались и становились послушными. Лишь один жеребец наотрез отказывался держать наездника в седле, и Гай падал с него одиннадцать раз, пока Тубрук не продал животное, опасаясь, что в конце концов погибнет или мальчик, или конь.

В отсутствие отца Гая Тубрук фактически распоряжался всеми деньгами поместья. Он сам решал, на что пойдет выручка от зерна и мяса, — управляющему было оказано большое доверие, а такое случалось редко. Однако в его компетенцию не входило нанимать людей, которые обучили бы мальчиков военному искусству. Это решал отец, как и все, что было связано с воспитанием. По римскому закону, отец Гая мог бы даже отдать приказ задушить детей или продать в рабство, если бы они вызвали его недовольство. Хозяин дома обладал абсолютной властью, и его расположением не стоило рисковать.

Юлий вернулся домой на пир по случаю дня рождения сына. Тубрук пришел к нему, когда тот смывал с себя дорожную пыль в бассейне с минеральной водой. Несмотря на то что Юлий был на десять лет старше Тубрука, его загорелое тело не выказывало признаков дряхлости. Тубрук был рад увидеть, что Юлий выглядит здоровым.

Хозяин поместья опустился в воду. Из трубы в бассейн выплеснулся поток свежей горячей воды, и вверх заструился пар. Управляющий молча ждал, пока Юлий не опустится на мраморные ступени возле трубы, из которой поступала вода. Это было самое мелкое и теплое место бассейна.

Юлий откинулся спиной на прохладную стенку и вопросительно поднял бровь в сторону Тубрука.

— Докладывай! — проговорил он и закрыл глаза.

Тубрук наизусть прочитал доходы и расходы предыдущего месяца. Не двигаясь и не сводя глаз с дальней стены, уверенно перечислил все мелкие сложности и удачи, ни разу не сверившись с записями. Наконец управляющий закончил и стал молча ждать. Через мгновение голубые глаза человека, которому он служил, но не принадлежал, снова открылись. В их глубине таился холод, который не растопило даже тепло бассейна.

— Как моя жена?

Лицо Тубрука осталось бесстрастным. Имеет ли смысл говорить ему, что Аврелии еще хуже? Когда-то она была красавицей — до того, как родила и несколько месяцев пролежала при смерти. С тех самых пор, как на свет появился Гай, она непрочно стояла на ногах, в доме больше не звенел ее смех и не пахли цветы, которые она сама собирала на дальних полях.

— Луций хорошо за ней смотрит, но ей не лучше… Иногда, во время приступов, мне приходилось отсылать мальчиков.

Лицо Юлия ожесточилось. Раздувшаяся от жара вена на шее гневно задрожала.

— Неужели врачи бессильны? Брать мои ауреи не стесняются, а ей хуже от раза к разу!

Тубрук сочувственно поджал губы. Он знал, что кое-что в жизни надо просто перетерпеть. Кнут больно обжигает кожу, и тем не менее приходится спокойно ждать, когда удары закончатся.

Иногда Аврелия в клочья рвала на себе одежды и забивалась в угол, где сидела, пока голод не заставлял ее выйти из комнат. В другие дни она вела себя почти так же, как когда он впервые увидел ее, только часто отвлекалась. Аврелия обсуждала посевы и вдруг, словно заговорил еще кто-то, наклоняла голову, прислушиваясь, не обращая внимания на собеседника, который теперь мог разве что выйти из комнаты.

В тишине, прерываемой лишь медленным падением капель, зашумел поток горячей воды.