— Мы были, так сказать, чем-то вроде французских католиков из девятнадцатого века, — рассказывала Лиза. — Это своего рода внутренняя иммиграция. Если ты представляешь себе истовых католиков как простых туповатых людей, ну понимаешь, типа крестьян, которые в костелах читают розарии перед статуями святых, тогда ты не знаешь моего отца. Все, что он говорит, звучит очень весомо и до ужаса интеллектуально.

Таком вот органический пуританизм, такая вот смертная тоска. Но он был образованным, блестящим человеком, любителем искусства, заботился о том, чтобы дочери разбирались в живописи и музыке. В гостиной у них было большое пианино, а на стенах висели даже подлинники: гравюры Пикассо и Шагала. Отец Лизы еще много-много лет назад купил работы Миранды и Миро.

Когда младшей сестре исполнилось шесть, семья стала каждое лето ездить в Европу. В Риме они прожили целый год. Ее отец так хорошо знал латынь, что записи в дневнике вел только на этом языке.

Если бы отец узнал о Клубе и тайной жизни дочери, это наверняка убило бы его. Нет, о таком даже страшно подумать!

— И все же должна сказать, что он действительно одухотворенный человек, поистине разносторонняя личность. Я редко встречала людей, которые, как он, действительно жили бы в согласии с тем, во что верили. И, смешно сказать, я ведь тоже живу именно так: в согласии с тем, во что верю. Например, Клуб — это то, во что я верю. У меня своя философия секса. Господи, иногда мне так хочется с ним поделиться. У него есть сестры, ставшие монашками. Одна — монахиня ордена траппистов, а другая — кармелитка. Обе живут в монастыре. Я сказала бы отцу, что тоже в своем роде монахиня, поскольку живу верой. Ну, сам понимаешь, о чем я. Это своего рода шутка. Если хорошенько подумать, то, когда Гамлет сказал Офелии, чтобы та шла в монастырь, на самом деле он имел в виду публичный дом.

В ответ я лишь озадаченно кивнул. Ее рассказ меня напугал, и пока она говорила, я крепко прижимал ее к себе. У нее было такое восторженно напряженное и одновременно простодушное выражение лица. Мне нравилось, как она подробно описывала свое первое причастие, бегство к Мартину в Сан-Франциско, где только и начала жить по-настоящему.

Она еще не закончила свой рассказ, а мы уже начали обмениваться фактами.

Я, в свою очередь, поведал ей о своем отце, который был атеистом и верил только в сексуальную свободу. Я рассказал о том, как он отвез меня, еще подростка, в Лас-Вегас и подложил под проститутку, о том, как он сводил мою мать с ума, требуя, чтобы та посещала вместе с ним нудистские пляжи, о том, как она в результате добилась развода, что стало настоящей катастрофой, от которой ни один из нас так и не оправился. Моя мать преподавала игру ка фортепиано в Лос-Анджелесе, а еще была аккомпаниатором у преподавателя пения и постоянно сражалась с отцом за жалкое ежемесячное пособие в пятьсот баксов, так как едва сводила концы с концами. А вот отец был богат. Так же как, впрочем, и его дети, поскольку лед оставил деньги им. У матери же не было ничего.

Я страшно завелся, рассказывая об этом, а потому поспешил сменить тему. Перед отъездом в Клуб я выписал матери чек ка сто тысяч. И еще купил ей дом. У нее была масса друзей-геев, которых я на дух не переносил — такой вот сладенький парикмахерский тип мужчин. Мать сохранила следы былой красоты, но абсолютно не верила в себя.

Отец мой не хотел отдавать ей долю их общей собственности и бесконечно судился с ней, навечно похоронив дело в судах.