И когда мы, оставив позади «Дубовую Аллею», уже ехали вдоль берега реки, мне в голову неожиданно пришла парадоксальная мысль. Ситуация была именно такой, о которой мечтают все мужчины: поразвлечься без каких бы то ни было обязательств. Любовная интрижка без связующих нитей. И тут она выступала в роли мужчины, а я, наоборот, — в роли женщины, жаждущей большей определенности.

Я ни секунды не сомневался, что если попытаюсь на нее надавить, если возьму за руку и скажу: «Послушай, мы должны объясниться. Мы не сможем двигаться дальше, если ты не объяснишь мне, что, черт возьми, между нами происходит», — то наверняка все разрушу. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Ведь ее ответ может меня не устроить, и от такого удара мне уже не оправиться. Хорошо. Это того не стоит. По крайней мере, пока она со мной. Пока она прижимается ко мне на заднем сиденье, пока я могу целовать ее, могу любить ее, могу говорить с ней о чем угодно.

А про себя думать о том, как круто она изменила всю мою жизнь.

Итак, я принял решение: я не буду предъявлять никаких претензий, а буду просто любить ее. Совсем как тогда, когда я надрался и сказал, что она может сделать мне больно и это нормально. Типа того.

Однако сейчас я был слишком взволнован, слишком много самых разных мыслей крутилось у меня в голове, а потому не мог трезво оценить происходящее.

Мой мозг лихорадочно работал. Надо позвонить риелтору относительно того дома в Гарден-Дистрикт. Надо позвонить отцу, чтобы удостовериться, что тот еще жив и не убил мою мать. Надо купить новый фотоаппарат.

Но к чему все это?

Я ведь даже не спросил у нее, почему мы не возвращаемся в отель, от кого мы прячемся и что реально с нами может сделать Клуб.

Но когда она велела водителю везти нас в дельту реки, в Сент-Мартинсвилл, я понял, что мы спасаемся бегством.

Мы заехали в придорожный магазин уцененных товаров и купили косметику, зубные щетки и самую дешевую одежду во всех Соединенных Штатах.

В мотеле в Сент-Мартинсвилле мы переоделись в шорты цвета хаки и белые футболки, а затем рука об руку, совсем как парочка влюбленных, нырнули в болотистые, зеленые глубины бескрайнего национального паркака «Эванджелина».

Это было волшебное место, где трехсотлетние и четырехсотлетние дубы тянули к земле свои гигантские руки, — еще одно чудо света. Трава нежной и бархатистая, фарфоровая небо проблескивает сквозь, густую листву, а косматый мох покрывает землю толстым ковром. И мир здесь кажется, как и в «Дубовой Аллее», изумрудно-зеленым и безмолвным.

Когда мы занимались любовью, нам не нужно было ни масла, ни корицы. И как тогда, на заднем сиденье лимузина, были только мы двое, но теперь мы любили друг друга в оклеенном дешевыми обоими номере мотеля. Мы залезли в крошечную ванну, прихватив собой холодного пива, а влажный воздух от дребезжащего кондиционера раздувал занавески. И мы полетели высоко-высоко — прямо к Луне и звездам.

А потом, ближе к вечеру, все повторилось, только еще медленнее, еще сладостнее и в то же время более неистово. В этой убогой комнате с будто игрушечной мебелью мы целовались, вздыхали и говорили друг другу нежные слова, а свет за окном, прикрытым старыми желтыми жалюзи за занавесками с оборочками, становился все более тусклым.

Я поведал ей о том, на женщине какого типа хотел бы жениться. Я собирался взять в жены экзотическую иностранку, вроде той, с которой жил в Сайгоне, достаточно примитивную, готовую мне ноги мыть и воду пить, не задающую лишних вопросов, — словом, вроде цветочницы Гёте или таитянок Гогена, — но осознал всю абсурдность этой идеи.

Она никак не отреагировала на мой рассказ.