Я знал, что не должен был так поступать, что это чистой воды садизм, но ситуация была такой чертовски забавной, что я не мог остановиться, а потому продолжал твердить: «Лиза, конечно, я виноват. Как ты могла подумать, что я собираюсь предложить тебе использовать твой страх тараканов в сценарии садомазо, где по роли я должен класть таракана на твою футболку! Ну, типа того, как ты велела завязать мне глаза у позорного столба в спортивной аркаде. Нет, мэм! Никогда и ни за что!»

Но под конец я уже просто умолял ее выйти.

— Лиза, давай выходи из ванной! Клянусь, я больше не буду! Я в жизни такого не делал! Это подло! Я правда больше не буду! — Я уже исчерпал все свои доводы, но она так и не открыла дверь.

— Ладно, Лиза! Это ведь Луизиана. А что ты будешь делать, если к тебе в ванную заползет такая вот тварь? — (Плачет.) — А что было бы, если бы ты пришла раньше, а меня не оказалось на месте? — (Плачет еще сильнее.) — Но я ведь здесь и обещаю тебе беспощадно бороться с ними. Ну что, договорились? А теперь тебе лучше бы со мной помириться, а то я возьму и передумаю! — (Плачет навзрыд.) — А вдруг у тебя там, в ванной, засел еще один и сейчас выползает из-под линолеума или из-под — (Очень жалобно плачет, захлебываясь от рыданий.)

— Ненавижу тебя, Эллиот! — воскликнула она. — Тебе этого не понять. Тебе не понять, что это такое. Ты даже представить не можешь, что я чувствую. Богом клянусь, ненавижу тебя! Правда, ненавижу. Правда-правда!

— Лиза, мне очень жаль! Уже семь часов. Уже совсем темно. А мы в этом дерьмовом городишке в дельте реки.

Я есть хочу. Давай выходи! Хорошо. Если ты не выйдешь, то предупреждаю тебя, Лиза, Мистер Мачо вышибет эту гребаную дверь прямо сейчас.

Она не вышла.

И тогда я, как и обещал, вышиб дверь.

На самом деле это было не слишком трудно. Петли проржавели насквозь и, когда я саданул дверь одним из деревянных стульев, просто вылетели из косяка. Я сразу же увидел Лизу. Она стояла на стульчаке и смотрела иа меня, а выбитая дверь, поцарапанная и ободранная, лежала перед ней на полу. Косяк же был разнесен в щепки.

— Посмотри, мамочка, — сказал я, протянув руки. — Никаких тараканов. Клянусь!

Я молча стоял перед Лизой, умоляюще глядя на нее. Я осторожно двинулся к ней, чтобы уговорить ее слезть и подойти ко мне, и тогда она, не выдержав, соскочила со стульчака и побежала к двери — прямо в мои объятия.

— Хочу уехать из этой вонючей дыры! — заявила она.

Я крепко прижимал ее к себе, и целовал, и сдувал упавшие пряди с лица, и опять просил прощения. А она снова горько-горько заплакала.

Эта минута примирения была такой сладкой, что я почувствовал себя предателем.

Во входную дверь уже барабанил менеджер мотеля, подстегиваемый воплями стоящей сзади жены. Мы быстренько собрались. Шофер уже ждал нас на улице. Я сунул менеджеру стодолларовую купюру, заявив с насмешливой ухмылкой:

— В следующий раз будешь знать, как сдавать номера рок-звездам!

И мы, давясь от смеха, забрались в машину.

— Проклятые хиппи! — выругался менеджер, что вызвало у нас новый приступ смеха.

В двадцати милях от города мы нашли прекрасный придорожный ресторан с работающим кондиционером и заказали себе все, что хотелось: шесть самых разных рыбных блюд и еще джамбалайю с холодным пивом. Из музыкального автомата доносилась гнусавая каджунская музыка. На радостях я наелся как свинья.

Час за часом мы продвигались на север.