Мне казалось, что мы уже тысячу лет вместе. Мне в жизни не было так хорошо, и я радовался каждому мгновению.

Мы провели в Далласе еще четыре волшебные ночи.

Мы ели цыпленка, приготовленного на вынос, смотрели по телевизору баскетбольные матчи, по очереди читали вслух короткие рассказы из «Ньюйоркера» и главы из самых разных книг. А еще плавали в бассейне.

По вечерам мы ходили по шикарным ресторанам, ночным клубам и дискотекам Далласа, а иногда предпринимали продолжительные вылазки за город, чтобы полюбоваться чистенькими белыми фермерскими домиками или исследовать старое заросшее кладбище времен Конфедерации. На закате мы гуляли по старомодным улочкам маленьких городов. В листве пели цикады, а мы сидели на скамейке на городской площади и любовались постепенно бледнеющим небом.

В два ночи мы смотрели по кабельному телевидению старые фильмы, прижимаясь друг к другу под лоскутными одеялами, а еще занимались любовью.

Занимались любовью в американском «Хайятт Ридженси»… Где все новенькое, с иголочки, где окна — только имитация окон, а стены — имитация стен, и только любовь действительно реальная, похожая на удар молнии. Мы занимались любовью везде — на девственно-чистой кровати, или в девственно-чистом душе, или на девственно-чистом пушистом ковре.

А потом мы разговаривали. Говорили обо всем на свете. О самых неприятных вещах, которые с нами когда-то происходили (о школьных проблемах и проблемах с родителями), и, наоборот, о таких приятных, как живопись, скульптура и музыка.

Но постепенно наш разговор уходил куда-то в сторону, и мы переключались на общие темы. Возможно, ей было страшно. Возможно, я ждал, когда она скажет именно то, что я хотел от нее услышать, и здесь я проявлял завидное упрямство. Не знаю. Мы по-прежнему много говорили, но разговор был обо всем и ни о чем.

Мы обсуждали сравнительные достоинства Моцарта и Баха, Толстого и Достоевского; пытались выяснить, является ли фотография искусством — она говорила «да», а я — «нет»; спорили, кто лучше — Хемингуэй или Фолкнер. Мы даже сцепились по поводу Дианы Арбус и Вагнера. Но вот относительно гениальности Карсон Маккалерс, Феллини, Антониони, Теннеси Уильямса и Жана Рено разногласий не возникало. Мы жили в состоянии постоянного, но волшебного напряжения. Будто в любой момент что-то могло произойти. Что-то очень важное — хорошее или плохое. Но как тут определишь? Если бы мы снова вернулись к разговору о наших отношениях то нам пришлось бы сделать шаг вперед, а мы были не в состоянии. Но все равно каждая минута, проведенная вместе, была наполнена безмерным счастьем.

Правда, за исключением того острого момента, когда «Воины» проигрывали «Кельтам» в решающем матче, у меня кончилось все пиво, служба доставки где-то телепалась, а я уже из штанов выскакивал от злости. И тогда она оторвалась от газеты, которую лениво листала, и сказала, что в жизни не видела, чтобы мужик так орал из-за какой то там игры в мяч, а я в ответ объяснил, что это чисто символическая ярость во всем своем великолепии, и гордо попросил ее заткнуться.

— А ты не находи ни, что слишком уж она символическая? — поинтересовалась она и потом заперлась в душе, причем надолго, будто решила там поселиться.

Но чтобы последнее слово осталось за мной, я сделал вид, что не заметил ее демарша.

На третий день, проснувшись среди ночи, я обнаружил, что ее место рядом со мной пустует.

Лиза стояла возле окна и, отдернув занавески, смотрела на сияющую огнями стальную громаду Далласа — города, который, казалось, никогда не спит.

Над ним расстилалось бескрайнее небо, усеянное крошечными звездочками. И она тоже показалась мне крошечной на фоне окна. Она что-то напевала себе под нос.