Над ним расстилалось бескрайнее небо, усеянное крошечными звездочками. И она тоже показалась мне крошечной на фоне окна. Она что-то напевала себе под нос. Мелодия доносилась до меня, как дуновение ветерка, как аромат ее духов «Шанель»,

Когда я поднялся, она повернулась и пошла мне навстречу. Мы молча обнялись и так и остались стоять, не разжимая объятий.

— Эллиот… — начала она, словно собиралась раскрыть мне страшную тайну, но потом передумала и замолчала.

Я уложил ее обратно в постель, но даже под одеялом она вся дрожала и поскуливала, как испуганный ребенок.

Утром, когда я проснулся, она сидела в дальнем углу перед телевизором с выключенным звуком, чтобы мне не мешать, и смотрела на экран, время от времени прикладываясь к бутылке бомбейского джина и дымя моим «Парламентом».

На следующий день водитель заявил, что ему нужно домой. Типа он не против лишних денег, и любит путешествовать, и еда просто потрясающая, но его брат женится в методистской церкви Нового Орлеана, а потому ему надо домой.

Мы прекрасно знали, что можем попросить его вернуть лимузин, можем отправиться дальше, взяв машину напрокат.

Нет, мы возвращались домой вовсе не поэтому.

За обедом она рта не раскрыла, и вид у нее был трагический. Словом, я хочу сказать, что она казалась прекрасной, изысканной, сногсшибательной, а еще невероятно печальной. И тогда я спросил:

— Мы что, возвращаемся назад?

Она только молча кивнула головой. Руки у нее дрожали. Мы нашли небольшой бар на Седар-Спрингс с музыкальным автоматом, где можно было потанцевать. Но она была такой несчастной, такой напряженной, что уже к десяти вечера мы вернулись домой.

Мы проснулись в четыре утра, когда этот город из стекла и бетона залили первые лучи солнца. Мы снова надели вечерние туалеты и заплатили по счету. Она снова велела водителю пересесть на заднее сиденье и сама села за руль.

— Ты сможешь почитать мне вслух, если, конечно, захочешь, — сказала она.

Идея мне пришлась по душе, так как мы еще не дошли до «В дороге» Керуака, моей любимой книги, которую она, как ни странно, не читала.

За рулем она смотрелась просто великолепно. Черное платье слегка задралось выше колен, обнажив ее стройные ноги. Босоножки на шпильках, казалось, вовсе не мешали ей лихо давить на газ, и вообще, надо сказать, что лимузин она вела, как девчонка, севшая за руль еще подростком, увереннее большинства мужчин: парковалась при необходимости за три секунды, непринужденно рулила одной рукой, проезжала на желтый свет и мимо знаков «Стоп», никого не пропуская вперед.

Откровенно говоря, она ехала слишком быстро и рискованно. Она заставила меня слегка понервничать, а когда я попытался ее урезонить, велела мне заткнуться. На самом деле ей просто хотелось ехать быстрее, чем наш водитель, и на пустой дороге она разгонялась до девяноста миль в час, а при плотном движении — до семидесяти.

Но когда стрелка спидометра достигла отметки сто десять миль, я попросил ее придержать лошадей, пригрозив, что в противном случае просто выпрыгну на ходу.

Я сказал ей, что сейчас самое время почитать «В дороге», но она даже не улыбнулась, так как с трудом сдерживала внутреннюю дрожь. И когда я объяснил, какая это потрясающая и поэтичная книга, она лишь молча кивнула в ответ.

Я читал ей вслух любимые отрывки, действительно блестящие и оригинальные, хотя, конечно, весь роман действительно блестящий и оригинальный, и очень скоро она так увлеклась, что заулыбалась, а потом и засмеялась. Она засыпала меня вопросами о Ниле Кэссиди, Адлане Гинзберге и Грегори Корсо, а также о всех тех, кто вдохновил автора. Это были битники из Сан-Франциско: поэты и писатели пятидесятых, которых безжалостно смели со сцены дети цветов шестидесятых еще до того, как мы успели достаточно повзрослеть, чтобы понять, что к чему.