И, честно говоря, мне было наплевать даже на Мартина, если уж на то пошло. Он мне, конечно, нравился, может, я даже его любил. Похоже, я слегка зациклился на мыслях о Мартине. Но когда дело дошло до секса, до всех этих садомазохистских штучек, мне было наплевать, кто был моим партнером. Если и волновало, то чисто с эстетической стороны.

А теперь я мог думать только о ней. Она была везде. Словно материализовалась из темноты. Нет, мне это совсем не нравилось.

А растущее во мне возбуждение непрерывно усиливалось. Меня возбуждало то, что я почувствовал себя настоящим рабом, возбуждала исходящая от нее реальная угроза, и, по мере того как распухшие локти и колени саднили все больше, возбуждение это только усиливалось. И когда меня повели в ванную, я уже знал, что пойду к ней. Чудесный горячий душ, великолепный массаж — так живут хорошие парни.

А потом очередное искушение: обнаженные блестящие тела на массажных столах и похожие на нимф и фавнов рабы, которые помогали принимать ванну. И вся эта расслабляющая обстановка, и ласковые поглаживания — «Теперь, Эллиот, можешь разговаривать, если хочешь», — и рекламные белозубые улыбки.

Почему я не решился спросить, что происходит? Почему ждал, когда массировавший меня стальными пальцами красивый маленький Ганимед скажет: «Тебе надо поспать, Эллиот. Тебя ждет леди-босс».

И если я поначалу даже слегка задремал, его слова окончательно меня разбудили.

— Леди-босс? — удивился я.

— Да, она самая, — ответил он. — Она управляет Клубом. Она практически является его создателем. И она твой инструктор. Желаю удачи!

— Большая шишка, значит, — пробормотал я, а в голове у меня словно петарда взорвалась.

Закрой глаза, — посоветовал он, — так как, можешь мне поверить, тебе сейчас надо беречь силы.

И я, похоже, действительно уснул. Должно быть, сказалось общее переутомление, так как, проснувшись, увидел над головой плафон из свинцового стекла и услышал голос стоявшего рядом хэндлера:

— Пошевеливайся, Эллиот! Мы не можем заставлять ждать нашу Перфекционистку!

Нет, конечно нет.

И вот теперь этот лабиринт коридоров и обратный отсчет времени моей Жизни до Лизы.

Наконец мы остановились. Белый холл, тяжелые резные двухстворчатые двери. О'кей. Ты вполне устойчив ко всем стрессам.

— Заходи внутрь, Эллиот! — щелкнул пальцами хэндлер. — Становись на колени.

Дверь за мной тут же захлопнулась, он ушел, а у меня неожиданно случился приступ паники, причем более острый, чем когда бы то ни было.

Я рассматривал большую комнату, выдержанную в голубых тонах, кое-где с более яркими акцентами. Комната освещалась только солнечным светом, проникающим сквозь сине-фиолетовые шторы на французских окнах.

Огромный ярко-красный ковер, а на стенах картины кисти Ренуара и Сера, а также шедевры гаитянской живописи: пронзительное гаитянское небо, изумрудно-зеленые горы и темные застывшие фигурки местных жителей — работающих, играющих, танцующих.

На стенах висели африканские, а также эмалевые индейские маски. Изящные африканские деревянные и каменные скульптуры среди буйной растительности: папоротников и пальм в горшках. А слева от меня — спинкой к стене — огромная медная кровать.

Эта кровать чем-то напомнила мне гигантскую золотую клетку. Прутья в замысловатых завитках, полог из белого кружева нависал легким прозрачным облачком. На кружевном гофрированном покрывале — гора отделанных кружевом подушек. Настоящий будуар. Подобное затейливое убранство мужчинам иногда даже нравится, хотя сами они создать такое явно не способны, а потому возлагают эту задачу на своих спутниц жизни.

Я живо представил себе, как подхожу к этой постели. В черном смокинге, с букетом цветов — обыкновенных маргариток — в руках.