Я склоняюсь и целую спящую на кровати девушку. Именно на такой кровати. Но на этой никакой девушки не было. И вообще никаких девушек поблизости.

У меня хватило времени, чтобы по достоинству оценить воздействие этой комнаты, которая так элегантно приглашала в мир запретных наслаждений. Легкий трепет ветвей деревьев за окнами — совсем как медленный танец.

У меня застучало в висках, и я неожиданно перестал понимать, где нахожусь. Дверца ловушки открылась — и я вдруг оказался в тайной комнате. И без всяких видимых причин комната эта вдруг стала давить на меня. Слишком много серебряных вещиц на комоде с круглым зеркалом: какие-то коробочки, флакончики духов, щетки. Атласная туфля на высоком каблуке, валяющаяся возле кресла. И все эти белоснежные кружева.

Я сел, откинувшись на пятки, чтобы получше осмотреться. Лицо мое пылало, так же как и нечто другое, что меня немало беспокоило. Я вдруг снова попал в душные женственные викторианские спальни в Доме Мартина, но эта спальня была другой: не такой искусственной и слегка безумной. Но не сценой, специально обставленной для всех этих безумств, а вполне реальной спальней.

А еще там было очень много книг. Целые полки книг, причем явно зачитанных до дыр. Вперемешку книги в бумажной обложке и в твердом переплете, кое-где заклеенные скотчем.

Потом я заметил свисающую с потолка белую кожаную цепь с прикрепленными к ней наручниками. Это заставило меня снова перевести взгляд на черную атласную туфлю, валяющуюся возле кресла.

И когда дверь открылась — тихо-тихо, с еле слышным щелчком, — я вдруг почувствовал, что у меня от страха мурашки поползли по телу.

Она только что вышла из ванной комнаты, и на меня дохнуло ароматом свежего луга и цветов, а еще чем-то чуть горьковатым, дымным: это был ее залах.

Она не произнесла ни слова. Я же исподтишка осторожно рассматривал ее. На ней были белые шелковые домашние туфли без задников на высоком каблуке, вроде той, что валялась у кресла. А еще коротенькая, отделанная кружевом сорочка на лямочках, доходящая до середины бедра. Сорочка была из хлопка. Плохой знак. На самом деле меня не слишком возбуждает тело под нейлоном. Но тело, прикрытое тончайшим хлопком, сводит меня с ума. Ее волосы струились по плечам, как накидка Девы Марии. Под полупрозрачной тканью просвечивали обнаженные груди, темный треугольник между ног.

И я в очередной раз ощутил исходящую от вес силу. Дело было не только в ее красоте и не в этой странной обстановке. Красота, конечно, имела значение, но здесь было что-то еще. Я не должен был вставать с колен без ее разрешения. Не должен был смотреть ей прямо в лицо. Это было нарушением правил игры. И все же я это сделал. Я взглянул на нее исподлобья и, увидев ее запаренное личико и задумчивые глаза, понял, что полностью в ее власти.

Сочные губы, слегка тронутые красной помадой, и чуть покатые плечи, которые по какой-то непонятной причине манили меня не меньше, чем холмики ее грудей.

Я чувствовал исходящие от нее флюиды, а еще словно поток скрытой тепловой энергии. Она будто горела, хотя на ней всего-то и было, что тонюсенькая сорочка да легкие туфельки. Казалось, она вот-вот задымится. В ней было нечто неземное. Глядя на нее, я вспомнил одно старомодное слово. Это слово «вожделение».

Опустив глаза, я пополз к ней на четвереньках и замер у ее ног. Меня снова обдало волной тепла.

Я прижался губами к ее голым пальчикам, потом — к изящному подъему там, где кончалась шелковая полоска, почувствовав нечто вроде электрического разряда.

— Встань, — мягко сказала она. — Руки за спину.

Густо покраснев, я медленно поднялся на ноги. Я вдруг понял, что меня обуревают не обычные, ритуальные, чувства, а нечто совсем другое. Я стоял перед ней, потупив глаза, и все же видел в вырезе сорочки ложбинку между грудей и темно-розовые кружочки сосков. Она протянула руку и взъерошила мне волосы.