Но тут она протянула мне коричневые брюки, которые я сразу же и надел — жесткая ткань царапала ягодицы и жала в промежности. Я не был уверен, застегнется ли молния на брюках: пришлось приложить немалые усилия, чтобы обуздать болезненную эрекцию. Лиза не сводила с меня внимательных глаз, а я лишь беспомощно улыбался.

— Застегни молнию! — приказала она. — И не вздумай кончить!

— Да, мэм, — ответил я. «Интересно, что чувствовали Адам с Евой у себя в раю, когда впервые оделись?»

Я взял у нее ремень. Как странно самому держать эту полоску кожи в руках, вдевать ее в шлевки. Зря я с ней так! Одежда все изменила. Но было в это ситуации что-то безумное, даже более безумное, чем спортивная аркада и этот чертов позорный столб…

— Вот ты и покраснел, — заметила она. — Но тебе идет. Еще больше оттеняет твои светлые волосы.

Я снова не сдержался, ухмыльнувшись так, словно хотел сказать: «Что вы, что вы! Право, не стоит!»

Она дала мне пару носков и коричневые мокасины от «Балли», которые мне не слишком нравились. Опустив глаза, я быстро натянул носки и обулся.

Поистине странное ощущение: благодаря кожаным подметкам я почему-то стал казаться себе выше ростом.

И все же я чувствовал себя неуютно: в одежде я снова был точно в оковах.

Она протянула мне коричневый шерстяной кардиган.

— Нет, только не это… — сказал я.

Она растерянно мяла кардиган, не понимая, в чем дело.

— Я просто хочу сказать, что это уже перебор. Кардиган слишком хорошо сочетается с брюками и туфлями.

Я так не одеваюсь.

— Что тогда?

— Твидовый пиджак с поясом. Если вы не против того, что я выражаю свое мнение.

— Конечно-конечно, — ответила она.

Она положила коричневый кардиган обратно, достав твидовый пиджак. Люблю пиджаки с поясом. На самом деле я не отказался бы от одной из своих потрепанных курток «сафари», но, думаю, что она не согласится.

— Теперь доволен? — ехидно поинтересовалась она.

— Нет, пока не причешусь. Видите ли, надев пиджак, я обычно причесываюсь.

Ягодицы под грубой тканью горели огнем, а член, казалось, вот-вот отвалится. Меня, можно сказать, буквально скрутили в узел!

И тогда она совсем по-мужски засунула руку в задний карман брюк и достала оттуда черную пластмассовую расческу. При этом все ее тело так пленительно извивалось, что у меня дух захватило.

— Спасибо, — с трудом выдавил я, так как боялся, что прямо сейчас кончу.

— Зеркало вон там, — кивнула она в сторону простенка между дверей.

И я снова увидел прежнего Эллиота Слейтера, таким, каким он был миллион лет назад, когда бродил по Сан-Франциско в поисках подходящего фильма, чтобы скоротать свою последнюю ночь — последнюю ночь на свободе.

Приведя себя в порядок, я вернул ей расческу, намеренно задержав ее пальцы в своей руке, а затем посмотрел ей прямо в глаза. Она непроговольно отпрянула, можно сказать, отскочила в сторону. Но, спохватившись, снова решила взять инициативу в свои руки, поскольку не желала признавать, что ей страшно.

— В чем дело? — спросил я.

— Ш-ш-ш! Пройдись по комнате, чтобы я могла тебя получше разглядеть, — велела она.

Я повернулся к ней спиной и сделал пару шагов, чувствуя, как тянет, жмет и нещадно натирает одежда. А затем, пройдя по кругу, снова направился к ней. Когда я подошел совсем близко, она, подняв руку, воскликнула:

— Стоп!

— Я хочу тебя поцеловать, — прошептал я, словно в комнате было полно народу.

— Заткнись! — воскликнула она, попятившись.

— Неужели ты боишься меня только потому, что я полностью одет? — поинтересовался я.