Ордынская удивленно на меня посмотрела и совершенно серьезно спросила:

    -  А за какое место меня возьмут?

    Глава 17

    «В Москву! В Москву!» - стучали вагонные колеса на стыках разбитых за долгие годы безжалостной эксплуатации путей. Старенький вагон второго класса с неработающими амортизаторами раскачивался на рессорных пружинах так, что его в какой-то момент отрывало от полотна, он подскакивал, с грохотом ударялся о рельсы и начинал мелко трястись. Меня это порядком нервировало, но, чтобы не пугать Ордынцеву, я не показывал вида, что опасаюсь на этом поезде вообще никуда не доехать. Остальные попутчики не выказывали никакой тревоги, разговаривали между собой и без перерыва ели то, что положено было есть в дороге: вареных кур и крутые яйца, и я решил наплевать на рессоры и положиться на судьбу.

    Осенний пейзаж за окнами нагонял скуку, и я, чтобы отвлечься от неприятных мыслей, постарался заснуть. До Москвы ехать было еще около пяти часов и заняться, кроме того, что ждать крушения поезда, было нечем. Тяжелая предыдущая ночь давала о себе знать, побаливало раненное бедро, и я задремал. Даша, после того, как окончательно удостоверилась, что мы находимся в двадцать шестом году, была в самых растрепанных чувствах. Теперь ее даже не тянуло на разговоры о мировой революции. Она не отрываясь смотрела в окно и слушала досужую болтовню попутчиков о сволочной Советской власти.

    За пять лет, которые прошли после окончания гражданской войны, страх перед Чрезвычайкой немного прошел, и чистая публика во втором классе позволяла себя саркастические замечания в адрес властей. Старшему поколению возражал только какой-то обдолбанный идеологией прыщавый вузовец. Он нес досужий вздор о скорой победе коммунизма. Ему никто не возражал, но, как только парень замолкал, разговор продолжался в том же критическом ключе. Вузовца это сердило, он даже несколько раз выходил курить в тамбур, чтобы не слушать контрреволюционных разговоров. Когда окончательно разозлился, пообещал сдать идеологических противников в милицию по прибытии в Москву. Разговор тотчас увял и на ближайшей станции «контрики» перешли в соседний вагон.

    Вузовец, оставшись без аудитории, тронул меня за плечо, и я проснулся.

    -  Слышал, товарищ, как эти суки ругали советскую власть? - спросил он, как только я открыл глаза.

    -  Какие суки, ты о чем, товарищ?

    -  Спал, значит! - со значением сказал он. - Вот так все и проспим!

    Я согласно кивнул головой и опять закрыл глаза, но он не успокоился и хлопнул меня по колену:

    -  Я смотрю ты, товарищ, их наших? Тоже вузовец?

    -  Нет, я своё уже отучился.

    -  Зря, учится никогда не поздно. Мне вот двадцать четыре, а я все студент. Учусь в институте народного хозяйства имени товарища Плеханова.

    -  Слышал, хороший ВУЗ, - похвалил я Плешку, чтобы он отстал.

    Однако, студента так распирало возмущение на контрреволюционных обывателей, что он должен был выговориться:

    -  Ты думаешь, и среди вузовцев мало таких? Сколько угодно! Советская власть их кормит, поит, учит, а они готовы вонзить ей нож в спину!

    Судя по его маленькой узкой голове, впалым щекам и хилым плечам, кормила его советская власть не очень сытно.

    -  Давай, товарищ, познакомимся, меня зовут Михаил Суслов, - неожиданно предложил он.

    -  Кто? - подскочил я на месте. - Суслов!

    Такая бурная реакция вузовца удивила, и он даже немного от меня отодвинулся, а я мучительно пытался вспомнить имя и отчество великого серого кардинала советской власти.