Сумерки медленно наползали на остров. Внизу, под высокими холмами, земля была уже покрыта тьмой; в домах моряков горели огни; но вода все еще блестела. Белая на фоне царственной синевы, которая изогнулась аркой в сторону Азии, видная сквозь ветви карликовой сосны, пережившей уже сотни лет, сверкала Венера. Из курильницы на веранде дома Карело Кеаджиму поднимался ароматный дым. На насесте сидела птица и исполняла свой репертуар затейливых мелодий, ради которых люди ее и вывели; однако птица не в клетке, у нее есть свое гнездо в лесу.

Старик сказал:

— Да, мы клонимся к концу. Умирание приносит боль. Но наши предки были мудры, когда сделали в своих мифах Нан равной Лесу. То, что длится вечно, становится непереносимым. Смерть открывает дорогу — как для народов, так и для отдельных людей.

Он помолчал, сидя рядом с другом, потом добавил:

— То, что ты рассказал, заставляет меня подумать, не слишком ли сильно оказалось наше воздействие.

(— Я проследил за его жизнью, — говорил мне Хейвиг. — Начинал он как выдающийся молодой философ, занявшийся политикой. А закончил как опытный государственный деятель, уединившийся, чтобы стать философом. И тогда я решил, что он присоединится к вам, станет одним из двоих людей нормального времени, кому я могу доверить свою тайну.

— Видите ли, мне не хватает мудрости. Я могу касаться поверхности, добывать информацию; но могу ли я интерпретировать, могу ли понять? Кто я такой, чтобы решать, что нужно сделать, что можно сделать? Я проскользил через много лет — Карело Кеаджиму жил, работал, мыслил непрерывно девяносто лет. Мне нужна была его помощь).

— Ты думаешь, — сказал Хейвиг, — что один из элементов вашей культуры слишком силен и окажет слишком большое воздействие на следующее общество?

— Да, судя по твоим словам. — Старик на несколько минут задумался. Хейвигу они не показались долгими.

— Вернее… разве у тебя нет ощущения, что в будущем возникнет конфликт… противоречие между двумя концепциями, которые в нашем маурианском идеале должны находиться в равновесии?

Наука, рациональность, планирование, контроль. И мифы, раскрепощенная психика, человек един с природой, из которой черпает знания и мудрость.

— Мне кажется, судя по твоим словам, что наша нынешняя переоценка машинной цивилизации неверна, — сказал Кеаджиму. — Это вполне объяснимая реакция. Мы, маури, становимся слишком властными. Хуже того, мы стали самодовольны. То, что однажды было хорошо, мы превратили в идола, и потому позволили этому хорошему разложить нас. Во имя сохранения культурного разнообразия мы старались остановить развитие целых культур, которые в лучшем случае причудливы, а в худшем — гротескные и опасные анахронизмы. Во имя сбережения экологии мы запретили работы, которые могли бы подарить нам дорогу к звездам. Неудивительно, что в Рувензори открыто ведутся работы по созданию термоядерных установок. Неудивительно, что внутренние разногласия делают нас бессильными и не дают остановить эти работы!

Снова недолгое молчание. Потом он продолжил:

— Но, согласно твоему рассказу, друг мой Джек, это только временный спазм. В будущем человечество отвергнет преклонение перед наукой, отвергнет саму науку, сохранив только застывшую технологию, которая нужна для поддержания жизни. Люди еще больше обратятся внутрь самих себя, станут мыслителями и мистиками. Обычные люди будут обращаться за советами к мудрецам, которые углубятся в свой внутренний мир. Я прав?

— Не знаю, — ответил Хейвиг. — У меня сложилось такое впечатление, но это только впечатление. Я многого не понимаю, и не только языки того периода. У меня не было времени овладеть ими бегло. Даже то немногое, что я узнал о маури, потребовало годы моей жизни.