Сам Дымов застыл посреди центральной залы, отсутствующим взором высматривая нечто невидимое сыщикам.

— Он знакомится с нами…

Боковым зрением Миронов отметил движение в одном из зеркал, стремительно повернулся. Словно насмешничая, смутная тень метнулась обратно. Чувствуя, как бешено колотится в груди сердце, Сергей отступил назад, спиной ткнулся в плечо Потапа. Что-то явственно происходило с пространством, воздух клубился и песком пересыпался из незримых сфер. Их собственные кривящиеся изображения на секунду приобрели пугающую отчетливость, поплыли в чернильную, наплывающую неведомо откуда глубь. В голове у Миронова зашумело, и далеким резонирующим эхом донеслись слова Дымова.

— Он вбирает нас в себя…

Раздался хлопок. Совсем негромкий — словно кто поднес иглу к надутому детскому шарику. И все-таки от этого хлопка Сергея ощутимо подбросило. На миг показалось, что лопнул он сам, мелкими брызгами разметавшись по всему салону. Собственно, и салона уже не было, а было нечто иное. Был мир, который Сергей видел впервые…

Улица, предрассветная и серая, здания из красного кирпича, небо, вытесанное из александрита, почти касающееся городских крыш. Непрошенное, пришло на ум сравнение с гигантским, день ото дня сжимающим здешнюю атмосферу, прессом. Поежившись, сыщик покрутил головой. Он стоял тут один в окружении полуразрушенных домов, бродяжка, очнувшийся в чужом квартале, на чужой планете. Слева и справа асфальт бугрился уродливыми кратерами, и глубокие трещины чертили его на всем видимом протяжении. Складывалось впечатление, что еще совсем недавно здесь полыхали пожарища, и, превращенная в жидкую смолу, дорога кипела черным несъедобным бульоном. И повсюду, куда ни обращался его взор, немо и глухо стыли ветви обожженных деревьев — напрочь лишенные коры, навечно окостеневшие и оттого неуловимо напоминающих скелеты невиданных исполинов. В воздухе и теперь еще чувствовался запах устоявшейся гари. Возможно, кто-то в этом городе и обитал, но поверить в это было сложно.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?…

Собственный голос показался Миронову чудовищно искаженным, явственно чужим — словно и говорил не он, а кто-то дублирующий Сергея, равнодушно и казенно озвучивающий его мысли.

— Черт подери! Вадим, Потап! Где вы?…

Он шагнул вперед, и голову тотчас закружило. А точнее — закружило улицу, здания, весь этот проявившийся из зеркального небытия мир. Чем-то это напомнило детскую карусель. Стоило ему только раз двинуться, и вся это городская пестрота тотчас приходила в неуверенное движение. Казалось, этот мир пытался приноравливаться к нему — не слишком искусно и по-своему жутковато. Более всего это напоминало чудовищную имитацию. Имитацию движения, цвета и звука…

Неторопливо и осторожно Сергей перемещался вдоль улицы — мимо резных проржавевших оград, мимо колонн неведомого полуразрушенного дворца. Увы, видимое бодрости не прибавляло. Вместо оконных стекол дома пятнали заплаты фанерных щитов, тут и там на обшарпанных стенах красовались следы какой-то бурой плесени. А вскоре вдоль бетонных, отшлифованных до зеркального блеска бровок потянулись вереницы ржавых машин — от грузовых автофургонов и разномастных легковушек до громоздкой бронетехники. Город походил на свалку и кладбище одновременно. Следы пугающего запустения угадывались всюду, и всюду смерть медленно, но верно заключала эти кварталы в цепкие объятия.

Еще через несколько шагов Сергей остановился. Прямо перед ним высилось здание, покрытое склизкой, едва заметно шевелящейся массой. Нечто пористое, отвратительно пахнущее, отдаленно напоминающее морскую губку.