– Она тут начала городить невесть что, – растягивая слова, сказал Джейми. – Малакаю вовсе не улыбается просидеть до конца войны в тюрьме у янки, вот и пришлось заткнуть ей рот.

Раздался звук пощечины. Кристин обернулась и увидела, как Малакай потирает щеку.

Речь Шеннон, мягко говоря, была цветистой. Она сравнивала Малакая Слейтера с крысой, с гремучей змеей и техасским скорпионом. Малакай не обращал внимания на ее слова. Кристин охнула, когда он схватил Шеннон поперек туловища и приготовился отшлепать ее. Та закричала. Джейми сохранял нейтралитет. Кристин решила, что ей пора, наконец, вмешаться. Она стала просить Малакая отпустить Шеннон. Сначала он был глух к ее просьбам. У Кристин не хватило бы сил высвободить сестру, вступив в драку с молодым человеком, так что ей оставалось только взывать к его рыцарскому великодушию.

– Малакай, я уверена, она не имела в виду…

– Черт подери, именно имела, – закричал, не выдержав, Малакай. – И я мог попасть под пули янки, но будь я проклят, если сгнию в тюрьме по милости этой маленькой мерзавки со злобным сердцем!

Его ладонь со всего маху опустилась на мягкое место Шеннон.

– Крыса! – взвизгнула Шеннон.

– Пожалуйста… – начала Кристин.

Малакай поудобнее перехватил Шеннон, готовый на этот раз по-настоящему проучить ее. Джейми вдруг поднялся на ноги, бросил нож и деревянную чурку, которую выстругивал, и схватился за кобуру.

– Лошади! – шепотом произнес он.

Все затихли. Не отпуская Шеннон, Малакай застыл на месте. Шеннон тоже замерла и, наконец, замолчала.

Кристин взглянула на Джейми. Она увидела страх в его глазах. Патруль унионистов вполне мог вернуться, не слишком убежденный игрой Малакая.

И вот показались всадники. Их было двое.

Кристин заметила, как несколько ослабло напряжение Джейми. Малакай, похоже, тоже спокойно вздохнул. Его желание проучить Шеннон остыло. Он отпустил ее и присел на деревянную ступеньку. Шеннон начала что-то лепетать. Малакай не обращал на нее внимания. Кристин не могла отчетливо видеть всадников, но ей показалось, что Джейми и Малакай знали что-то такое, что ей было неизвестно.

Потом она узнала лошадь Коула. Это возвращался Коул.

Ее вдруг бросило в жар, потом она почувствовала озноб. Ее сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. В душе точно бились легкими крылышками множество бабочек. И снова ее бросало то в жар, то в холод. Коул…

Как бы то ни было, она думала только о нем с того самого момента, как он уехал. Спала она или бодрствовала, ее сердце и разум были полны только им. Она касалась подушки, где лежала его голова, и вспоминала, как он стоял нагой у окна. Она вспоминала его лежащим рядом с ней, ощущение, которое оставляло прикосновение его пальцев к ее телу, вспоминала ошеломляющий жар его сильного мускулистого тела, бурю его страсти. Все эти мысли обжигали ее, она старалась освободиться от них, но они оставались с ней. В ее снах Коул вновь и вновь приходил к ней, молчаливый и прекрасный. И он нежно обнимал ее…

И в снах ее бушевал пожар страсти. Коул улыбался, улыбался с обволакивающей нежностью. Что-то шептал ей.

Он любил ее…

Он не любил ее.

Коул подъехал ближе. Рядом с ним был полный человек средних лет. Кристин едва взглянула на него. Она видела только Коула, и его глаза тоже были обращены на нее. И сердце ее похолодело, потому что он смотрел на нее с каким-то исступлением и ненавистью. Она схватилась за горло и невольно отступила назад, гадая, что же такое случилось, почему он так смотрит на нее.