- Отец, да вы… да как вы… как у вас духу хватает такое говорить! Этот… этот человек спас меня, я была там, в темнице, не ждала чего ждать и на что надеяться, думала, что меня убьют скоро, с ума сходила, думала, вот-вот и все, а он пришел и спас меня! Он всем рисковал, понимаете, всем! Жизнью, честью, свободой, он пошел против своих, только чтобы меня вытащить! Убивал своих, и его могли убить! Видели бы вы, как он дрался! - Лаэнэ вся раскраснелась, голос ее дрожал от волнения, а глаза горели огнем. Господи, как она вдруг сделалась похожа на Рейлу, прости, Боже, и сохрани нас всех! Как похожа! И на Артура тоже. На Артура особенно. - Он настоящий рыцарь, - продолжала Лаэнэ, - такой, какими должны быть рыцари… Я скажу вам его имя, помилуйте его! Неужели у вас нет сердца?

Сердце? "А что такое сердце?" мог бы спросить герцог Айтверн. Иметь сердце и даже время от времени прислушиваться к тому, что оно говорит - большая роскошь, право на нее имеет не всякий. Он, например, не имеет. Людям навроде него лучше всего вовсе обходиться без сердца, такова цена, которую приходится платить за то, чтоб Иберлен жил.

- Если угодно, дитя мое, можете считать своего отца бездушной тварью, так будет лучше для всех, и для вас в первую очередь, - равнодушно сказал лорд Раймонд. - Маршал Иберлена не должен миловать изменника только лишь потому, что чем-то этому изменнику обязан. Более того. Маршал Иберлена не имеет желания миловать изменника. Покончим с этим бессмысленным разговором. А вы, Артур, извольте в дальнейшем никуда не теряться, не получив на то моего приказа. Не забывайте о том, кто вы есть и кому наследуете, и что случится, если вы погибнете. Что же до нынешней вашей участи…

Договорить он не успел. Его прервали. Его прервала его дочь. Раймонд впервые увидел, что не только его сын умеет обращать всего себя в пламя. И, наверно, Лаэнэ могла гореть даже страшней, чем ее брат. Глаза девушки сверкнули такой ненавистью, что Раймонд Айтверн едва не отшатнулся. Он помнил немало слов, брошенных ему с окрашенной алым земли теми, кого он оставил умирать. Он знал цену ненависти. Но он не верил, что можно ненавидеть - так.

- Вы не человек, - Лаэнэ дернулась, рванулась вперед, словно хотела залепить пощечину, но Артур схватил ее за талию и прижал к себе. По сути, обнял. Сам он выглядел еще хуже, чем сестра. - Вы не человек! - снова крикнула Лаэнэ. - Вы просто бездушная тварь, без души и без совести, проклятая нелюдь! Я вас ненавижу, вы меня слышите, я вас ненавижу! Я проклинаю вас, будьте вы прокляты, отсюда и навечно! Получайте то, на что бросили меня, пейте собственный яд! Я не желаю, чтобы вы жили на свете! Я хочу, чтобы вы умерли! Я хочу, чтобы вы попали в ту же беду, в которую попала я - и не выбрались из нее! Чтобы никто не пришел за вами и не спас вас, чтобы никто не протянул вам руку! Именем всех сил, что есть в этом мире, я налагаю на вас проклятие, пусть оно вцепится в вас и не отпускает, пусть оно сожрет вашу плоть, и ваши кости, и ваше сердце тоже сожрет, если только оно у вас есть, сердце! Я вас ненавижу! - Лаэнэ снова рванулась к отцу, но Артур удержал ее.

- Не надо, - шевельнулись его губы. - Не надо… Здесь… ничего не изменишь.

- Да? - Лаэнэ повернула голову, ее лицо оказалось вплотную с лицом Артура, как у влюбленных, готовых поцеловаться, и у Раймонда вдруг, впервые за этот разговор, потемнело в глазах. - А если здесь нельзя изменить - где можно?!

Артур не ответил, но Раймонд увидел, как задрожали пальцы его рук, сошедшихся замком на животе у Лаэнэ.

- Юная леди, - вдруг подал голос Орсон Фаулз, все время до этого стоявший в углу и делавший вид, что не замечает милой семейной сцены. - Юная леди, я вас понимаю, но вам бы успокоиться сейчас… Вы и так слишком много…

- Довольно. Замолчите, Фаулз, и вы, дитя мое, тоже молчите, - сказал Раймонд, чувствуя, как спину легонько - или совсем не легонько - укололо стальное жало.