Но тогда что делать? Попробовать выйти с ним на контакт и попытаться вульгарно торговаться и навязывать нужное, исходя из позиции силы и шантажируя тем, что ему по-настоящему дорого? От этих мыслей нутро сворачивалось узлом. Ненавидеть его за все на расстоянии — это одно. Но смотреть ему в лицо, когда и так я для него почти мифический Сатана, и угрожать окончательно и бесповоротно уничтожить смысл его жизни — это совершенно другое. Особенно это почему-то тяжело стало теперь после краткого взаимодействия с моим собственным чадом. Глупая и даже почти трусливая мысль о том, что однажды за всё придет возмездие, и даже если я выйду победителем из противостояния с отцом, то не поступит ли со мной однажды мой сын столь же жестоко и расчетливо? Теперь, когда боль от разлуки с Яной почти стерлась, все пережитое мною разочарование в нём стало не таким отчетливым, сильно смахивающим на детскую надуманную обиду, что ли. Нет, я и близко не был готов махнуть рукой и сказать: «Прощаю, наверное, так было нужно». Но и сжигающей все ненависти больше не ощущалось. Неужели даже короткое взаимодействие с моим сыном сделало меня размазней и полярно изменило мой взгляд на ситуацию? Это нормально для мужчины, осознавшего, что он посеял искру жизни, или всё дело в том, что наш ребенок — нечто совершенно волшебное? Желание наказать, отомстить, причинить, казалось бы, вполне заслуженный ущерб таяло, не оставляя опоры для такой еще недавно праведной злости. Всё, чего вдруг захотелось, — это уехать сейчас в этом машине с Яной куда-нибудь, где будем только мы. И чтобы нас оставили в покое, дали успеть создать настоящую связь до прихода нашего ребенка на свет. Это и так-то не представлялось легким процессом, а постоянные внешние раздражители грозили вообще свести шансы к нулю.

Тогда как мне быть? Может просто выждать и позволить отцу сделать первый шаг, который и станет некой границей, открывающей его собственные намерения? Преодолевать сопротивление Яны и давить, требуя рассказать абсолютно всё, пожалуй, нет смысла. Если я и знаю что о своём отце, так это то, что никого и никогда он не посвящает в то, что собирается делать. У меня на повестке есть более насущная проблема, требующая немедленного разрешения. Мне следовало поставить на место Вожака за то, что он напугал Яну. Ублюдок должен усвоить, что ни он и никто другой не смеет приближаться к ней по какой бы то ни было причине, или я удавлю каждого, кто посмеет еще это сделать. И мне плевать на их полезность и чувство самосохранения или попытки изучить угрозу в ее лице. А еще нужно найти безопасное место для нее, пока я буду решать остальные проблемы. Но для этого я должен буду на какое-то время оставить её одну. А значит, найти для неё на это время охрану, которой буду доверять, как себе. Которая глаз с неё не сведет, пока меня не будет. И как уже понятно, братья, управляемые паразитами, для этого точно не подойдут. А значит, если я уйду, то заберу их всех до единого с собой, дабы избежать повторения, потому как искать каждый день новое прибежище, потому что прежнее сгорело, крайне хлопотно. Не говоря уже о главном — это явно истощает силы Яны.

Мысль отдалиться от Яны даже ненадолго бесила и причиняла настоящую боль. Я так давно скучал по ней. Я так сильно в ней нуждался. Я так дико, наконец, стал бояться снова потерять её. Поэтому, хоть это и малодушно, я дам себе несколько дней отсрочки и проведу их так близко к этой женщине, как только смогу.

Остановившись на очередном светофоре, я снова посмотрел на Яну. В этот момент её желудок глухо заурчал, разрывая тягостную тишину в салоне.

— Ты голодна? — прочистив горло, спросил я.

— Угу. В последнее время почти всё время. Наверное, скоро стану огромной, — вздохнув и по-прежнему рассеянно глядя перед собой, ответила Яна.

Отдал бы что угодно, чтобы знать, что сейчас творится в ее голове.