Следующим вызовом был психоз у женщины шестидесяти четырех лет.

В прихожей нас встретила дочь больной.

– Слушайте, давайте уже, делайте с ней что-нибудь! – возмущенно сказала она. – Ведь так дальше не может продолжаться! Она уже все мозги пропила, ни черта не соображает! Ее же вообще нельзя без присмотра оставлять! Пойдемте на кухню, я вам покажу. Вот, смотрите!

Да-а-а, больная проделала филигранную работу. Внутреннее стекло в окне было разбито и все осколки вынуты, а наружное – целехонько! Тут появилась сама мастерица со следами хронического алкоголизма на лице.

– Видите, как я сделала? – гордо спросила она.

– Ах ты умница, дочкина помощница! – ответил я. – Она, наверно, за тобой, как за каменной стеной?

– Ну дык, епт! – самодовольно сказала она и расплылась в улыбке.

– Юлия Андреевна, а какое сегодня число?

– Дык, а что мне число-то, мне ведь не на работу идти.

– А месяц-то хоть какой?

– Ну-у-у… весна вроде.

– Понятно. А кто наш президент?

– Ну этот, седой-то… Ельцин.

Да, видно невооруженным взглядом, что у больной слабоумие. Причем яркое, цветущее махровым цветом. Вот только не нуждалась она в экстренной госпитализации. Ну откуда тут экстренности взяться? Ведь эта болезнь неизлечима и необратима. Хотя, при сосудистой деменции можно частично отвоевать оккупированные мозговые структуры, восстановив адекватное кровоснабжение. Вот только у Юлии Андреевны деменция не сосудистая, а вызванная токсическими веществами. И в данном случае отвоевывать что-либо, бессмысленно. Так что, если и потребуется госпитализация, то только плановая. В общем, объяснил я все это дочери и порекомендовал обратиться в психоневрологический диспансер.

Все, разрешили обед, наконец-то! Сразу, как вернулись на Центр, пошел я в диспетчерскую. Жажда мести отодвинула на задний план голод, потребность в никотине и, простите, желание посетить туалет.

– Здравствуйте, девушки! А скажите, пожалуйста, кто принимал вызовы на Крымскую к Прохорову в гараж и на Оружейную к Сметаниной?

– Я принимала оба вызова, – ответила совершенно мне незнакомая блондинка средних лет. – А что не так?

– Все не так! Вот давайте, для начала, по Прохорову. У меня написано «ранение ноги». А по факту, там проникающее ранение брюшной полости с шоком.

– Ой, да он сказал так невнятно…

– Пусть невнятно, а что, переспросить было нельзя?

– Нет, а чего переспрашивать-то, вы же приехали и разобрались!

– При чем здесь разобрались? Такой вызов надо было передавать БИТовской, ну в крайнем случае, общепрофильной бригаде, но уж никак не психиатрической! Так, теперь по Сметаниной на Оружейной. Там оказалось, что кроме психоза, очень серьезная рана головы. Почему вы ничего про нее не сообщили?

– Нет, а зачем сообщать, если вы приехали и сами все увидели?

– А затем, что нам не разорваться! Как вы себе представляете госпитализацию разных больных в разные стационары?!

– Да что вы на меня кричите-то?

– Хорошо, я не буду кричать, а просто молча напишу докладную и добьюсь вашего увольнения! На скорой вам делать нечего!

Не стал я дальше препираться и пошел к старшему врачу смены Александру Викентьевичу. Оказалось, что дамочка эта всего третью смену у нас работает, а до этого трудилась медсестрой в поликлинике. Да обошелся бы я безо всяких докладных, если б она адекватно отреагировала на мои замечания. Викентич сам с ней попытался по-хорошему поговорить, но тоже безрезультатно. Уперлась так, что не свернешь. Долго ли, коротко ли, дошли мы аж до главного. Однако ее поведение так и не изменилось. В общем, она сама, первая, изъявила желание уволиться.