Но, несмотря на сомнения, госпитализировали Анастасию все же в наркологию. Ведь с таким богатым алкогольным анамнезом в психиатрическую больницу ее бы попросту не взяли.

Ну и какова же судьба нашей пациентки? В конечном итоге, у нее появилась критика к перенесенному психозу. Свое поведение стала она называть «бредом сумасшедшего». Вроде бы вот она, долгожданная ремиссия! Но только была одна закавыка: высказала Анастасия страх перед возвращением домой. Боялась, что в квартире «голоса» вновь появятся. А это подтверждало два факта. Во-первых, получалось, что критика была лишь частичной и ремиссия – неполной. Во-вторых, такой страх был дополнительным неопровержимым доказательством того, что «голоса» были симптомом не алкогольного, а эндогенного психоза. Ведь после лечения алкоголики перестают всерьез воспринимать былые психотические явления. И даже более того, относятся к ним с юмором.

После выписки Анастасия не работает, живет на деньги родителей. Близкие отношения с алкоголем продолжает. Ее нелюдимость и недоверчивость усилились, так что теперь она даже и не представляет себя вновь работающей. Все ее интересы сосредоточены на двух направлениях: уничтожение алкоголя путем его потребления и получение инвалидности. И пока все идет по плану.

Имя больной изменено.

Несчастливая

«Несчастливая я, видно, проклятая…» – в минуты грусти повторяла Татьяна. Вот только в последнее время этих минут накопилось на многие-премногие часы.

Да, она с раннего детства чувствовала себя несчастной. Когда отец был жив, пил по-черному. Не помнит она его трезвого. Ни одной такой светлой картиночки память не сохранила. Только вечно хмуро-злое лицо с грубыми чертами, будто из камня высеченное. Особенно страшно было, когда губы его тонкие искривлялись и желваки начинали играть, глаза бешено таращились, а из груди звериный рык вырывался. Вот уж тут-то надо было бежать без оглядки, куда глаза глядят. Что они с мамой в общем-то и делали. Правда, побег далеко не всегда удавался. И вот тогда начинался подлинный, рафинированный ужас. Большая часть сатанинской злобы перепадала маме. Но и маленькой Танюшке, бывало, доставалось прилично. И ручонку ломал, и нос разбивал, а уж сколько раз по голове бил, да за волосы драл, так и вовсе не сосчитать. Но когда исполнилось ей девять лет, внезапно избавление пришло. Попал под машину зверь. И сразу насмерть. В закрытом гробу хоронили. Ни слезинки не проронили ни Татьяна, ни мама ее. Ни единого следочка скорби не появилось у них на душе. Баба Маня, отцова мать, женщина неулыбчивая, вечно сердитая, долго потом попрекала их. «Ишь, две тварины, небось и рады, что Вадим-то погиб! Хорошо им теперь стало, в его-то квартире!» – зло рассказывала она всем встречным-поперечным. Ну, рады-не рады, а чувство свободы пришло. Приятное чувство, светлое, освежающее! Ну и, конечно же, спокойствие появилось. Даже и не верилось, что больше нет источника страха, казавшегося вечным. Перестала тогда Танюшка от других девчонок отличаться печальными глазами взрослой женщины. Теперь и подружек стала время от времени к себе домой приводить. А раньше, при отце-то, мыслимо ли было такое?

Спокойствие и умиротворенность длились недолго. Баба Шура, мамина мама, тяжело заболела. Рак прямой кишки обнаружили. Сначала-то все на больной позвоночник списывали. Таблетки, мази да физиопроцедуры назначали. Спустя время чухнулись, ректороманоскопию сделали, а там уж третья степень. Прооперировали, вывели стому на живот. Ну и без толку все, еще полгода прожила бабуля, точнее, промучилась.