– Согласен! Но сегодня уже поздновато, а завтра День Полиции. Сами понимаете, негоже это как-то все в праздничный день. Давайте одиннадцатого все и сделаем, как положено.

Десятого ноября всем отделом пошли они в кафе День полиции праздновать. Большинство со своими половинками. Ну и Вадик, конечно же, не стал исключением. Ну а Лизоньку у бабушки оставили. Поначалу как-то скучновато было, сидели, сосредоточенно внимали официозным тостам. Но вот, тяжко-неловкая протокольная часть завершилась, и расслабились все, повеселели, посудой зазвенели, заговорили наперебой. Музыка заиграла ритмичная, громкая, задорная. Ну ведь не станешь же сидеть, жраниной заниматься, когда организм от души поколбаситься хочет!

Ух, теперь отдышаться бы!

– Ну что, господа офицеры, по маленькой, что ли? – залихватски предложил Вадик.

А Маша неодобрительно покосилась. Нет, она не была занудой, не устраивала ему сухой закон пилила за каждую выпитую каплю. Просто у Вадима всегда был внезапно-непредсказуемый переход от очень хорошо до очень плохо. И до кондиции он дошел весьма быстро. Сидеть надоело. Пошел побродить. Поболтал с сыщиками, поржал с участковыми.

– О, Катюха! – обрадованно увидел молодую дородную блондинку – инспектора по делам несовершеннолетних. – И куда ты идешь?

– Посикать захотела! – кокетливо ответила она.

– И я захотел. Значит, у нас с тобой есть общая цель! Пошли!

В крохотной подсобке никого не было, из всей обстановки – банкетка да одежда на вешалках. Страсть отключила разум. Пощечина была страшной. Нет, не от силы удара, а от вложенной в нее ненависти. На бледном Машином лице не было ни слезинки. Только гадливость и презрение.

– Прямо сейчас я уезжаю к маме. Завтра приеду за вещами. Не одна. Ребенка ты больше никогда не увидишь. Алименты платить будешь по суду. А теперь, пшел вон отсюда! – и ослепила полным ненависти взором.

«Все, вот и все я потерял! Я теперь жизни лишился! И на кого позарился-то, на Катюху, которая с всем отделом переспала! И чего мне, <чудаку>, не хватало? Нет, надо было без Машки вчера, и не видела, и не бредила бы. Вон сколько без жен-то было, и что? Белыми воронами не смотрелись.

Ну а теперь уже точно все. Знаю я ее. Маша не из тех, кто может вот так запросто утереться и простить. Нет, в ней твердый стержень есть. И даже если и захочет, то не переломит она его никогда. Мосты, как говорится, сожжены. А ведь я люблю ее по-настоящему, а уж в Лизенке вообще души не чаю, это частичка моя, святой, светлый человечек!»

Эх, как представил он, что матери звонить надо, аж с души заворотило. Рука телефон держать хочет. Экран будто под напряжением, прикоснуться боязно, того и гляди, разряд пронзит. «А дайка я налью грамм пятьдесят». И нет. Не получил чего хотел. Что-то тоскливо-черное разлилось в душе, еще больше беспросветностью заволокло. Нет, все, не буду больше, хватит. Только хуже сделаю.

– Алло, мам, привет! Нет, мам, погоди, дай сначала я скажу. У нас беда случилась. Мам, мам, погоди, никто не заболел. От меня Маша с Лизонькой ушли. Мама, ну что ты дурь какую-то спрашиваешь, ну конечно же, не понарошку! Ушли сегодня к теще. Да чего случилось? Мы на Дне полиции были, ну и я там с Катюхой уединился, короче, а Машка меня спалила. В общем, завтра за вещами приедут, будет на алименты подавать. Мама, да перестань ты из меня душу вынимать, в конце концов, мне что, застрелиться теперь, что ли?!

И швырнул телефон на стол.

Допил то немногое, что оставалось, и бухнулся, не раздеваясь, на диван.

Эх ты, а времени-то восемь двадцать! Через десять минут оперативка у начальницы. Ну уж за такое время я никак не успею, что мне, телепортироваться, что ли? Так, надо Ольге Романовне звонить:

– Ольга Романовна, здравствуйте! Извините, тут такое дело, я что-то проспал после вчерашнего, разрешите мне часам к двенадцати подъехать?

– Так, Кисляков, <чудило недоделанный>, а ну взял и прибыл сюда максимум через двадцать минут! На чем ты доберешься – это твои трудности! И приходишь прямо сразу ко мне! Все, без разговоров!

Чертова ты зараза! Я ж еще и небритый, немытый, разит от меня черт-то чем.