В одно из таких воскресений, изгнанных из бесконечности, я работал утром у себя, в пирамидальном и не очень уютном доме, и время от времени отводил взгляд от бумаг и посматривал в окно, как у меня вошло в обычай по воскресеньям: глядел на молодую и миловидную цветочницу-цыганку в джинсах, высоких сапогах и кожаной куртке; по праздничным и воскресным дням она располагалась обычно на тротуаре как раз напротив моего дома – даже под затяжным ливнем или в снегопад, – и я иногда покупал у нее веточку, чтобы в своем изгнании перемолвиться с кем-нибудь двумя-тремя словами. Подняв глаза в энный раз во время недолгого перерыва, я увидел, что по улице Сент-Джеймс идут оба хромца, человек и пес, причем первый являет свой изъян в походке, а второй – напрямую (отсутствие лапы). Они ковыляли по тротуару напротив, я смотрел довольно долго: подковыляли к лотку цветочницы, остановились. «Этот человек выходит на прогулку и в воскресенье, – подумал я, – хотя все книжные лавки закрыты. – Вот снял шляпу, собирается что-то купить у девушки или поболтать с ней», – и я снова уставился в свои нудные университетские материалы. Несколько секунд спустя у меня в доме прозвенел звонок, и я подумал: наверное, цветочница, пришла попросить стакан воды; так уже бывало, и обычно она получала баночку кока-колы или пива; но, подняв глаза, убедился, что она все там же, на другой стороне улицы. Я спустился, открыл: владелец пса без левой задней лапы несмело улыбнулся мне, стоя у порога и прижимая к груди коричневую шляпу.

– Добрый день, – сказал он. – Мое имя Алан Марриотт. Должен был бы предупредить вас по телефону. Но не располагаю вашим номером. Только адресом. И телефона у меня нет. Хотел бы поговорить с вами. Недолго. Если вы не очень заняты. Дождался воскресенья. День, когда люди не так заняты. Как правило. Нам можно войти? – Он говорил, ставя точку после каждой фразы и почти не употребляя союзов, речь у него тоже словно прихрамывала. Он был без галстука, но, казалось, как будто и при галстуке, – возможно, из-за шляпы, возможно, из-за того, что его темно-синяя рубашка была застегнута доверху. На университетского преподавателя ничуть не походил, но на нищего либо на безработного – тоже. Было в нем что-то жалкое, незавершенность какая-то; может быть, просто из-за хромоты.

– Вам нетрудно было бы сказать, в чем дело? Если это связано с религией – не располагаю временем.

– О нет. С религией никак не связано. Разве что считать религией литературу. Я так не считаю. Связано с литературой.

– С собакой что случилось?

– Была драка.

– Ладно. Поднимайтесь, потом расскажете.

Я пропустил их и повел к винтовой лестнице, но у нижней ступеньки хромой шагнул по направлению к кухне, как будто знал дом или представлял себе расположение комнат, и спросил учтиво:

– Собаку оставить в кухне?

– Нет, возьмите с собой, заслуживает. С нами псу будет веселее.

На верхнем этаже, втором, где была комната, служившая мне гостиной и кабинетом, мой гость не смог удержаться, сразу же устремил взгляд на немногие книги, всегда остававшиеся при мне в Оксфорде (через определенные промежутки времени я отправлял в Мадрид увесистые бандероли со своими приобретениями), и занимали эти книги всего лишь две полки. Я осведомился с романской привычкой к гостеприимству, от которой так и не отучился, не хочет ли он выпить чего-нибудь, на что он ответил отрицательно, скорее от удивления, чем оттого, что и впрямь не хотел. Было ясно, что он чувствует себя непрошеным гостем. Я сел на свое рабочее место, а ему предложил софу. Перед тем как сесть, он плаща не снял, плащ был уже помятый. Пес улегся у его ног.