|
«Ах, Дайананд говорит, наш доктор-всезнайка, – заметил Кромер-Блейк (возможно, обращаясь к самому себе) вновь обретенным ироническим тоном, куда более характерным для него, чем умоляющий: мне стало не по себе, когда я услышал его умоляющий тон. – Дайананд о моем здоровье ровным счетом ничего не знает, он это говорит, чтобы отдалить тебя от меня, устранить меня, он целую вечность не осматривал меня как медик, с тем же успехом я мог бы сейчас сказать тебе, что он сам и есть больной. Сказать про кого-то, что он болен, – лучший способ дискредитировать. Так недолго и погубить человека. Я малость прихворнул, но теперь в порядке, вылечился, разве я похож на больного?» Я видел Кромер-Блейка два-три дня назад, тогда у него был хороший вид; я подумал, может, такой вид у него сохранился, может, и сейчас так выглядит там, за дверью. Я подумал, может, этот юнец, его собеседник, и есть тот самый Джек, имя которого вырвалось у Кромер-Блейка как-то ночью, много месяцев назад, сразу после того как я увидел Клер Бейз в первый раз (ее лицо и ее безупречный вырез); и я рассчитывал, что Кромер-Блейк обратится к собеседнику по имени, тогда и узнаю, так ли оно на самом деле; но могу сразу сказать, что он этого не сделал за все то время, что длился мой eavesdropping.
«Нет, ты выглядишь что надо, – ответил голос юнца, – но мне без разницы, с этим покончено, что было, то прошло. Да и Дайананд бы обиделся, это уж точно». – «А что я обижусь, уже неважно». Надтреснутый голос на мгновение смягчился: «Нет, важно, но не настолько. При нынешнем положении дел». Наступила пауза, она затянулась на несколько секунд – на время поцелуя, может быть: поцелуй требует молчания; а затем снова зазвучал тот же голос, теперь протестующе и ожесточенно (и стал еще моложе на слух и еще неприятнее): «Отпусти! Кончай, кончай! Мне больно!» «Прости меня, – сказал Кромер-Блейк, голос у него снова стал умоляющим. – Ну пожалуйста, прошу тебя, пожалуйста, клянусь, нет никакой опасности, Дайананду знать незачем. Мне бы только прилечь с тобой, обняться, меня так давно никто не обнимал». «Так поищи в другом месте», – ответил голос, теперь язвительный (как голос дона, который отгоняет нищего, отказав ему в милостыне). В этот миг я почувствовал, что у меня горит все лицо, краска стыда вперемешку с краской негодования, я негодовал, оттого что этот юнец, кем бы он ни был, обижает и отвергает моего друга Кромер-Блейка, когда тот его умоляет. Но я еще постоял в оцепенении перед этой дверью. На двери была ручка в форме шара, позолоченная, из тех, что повернешь – и дверь защелкнется; дверь была закрыта, но, несомненно, не заперта ни на ключ, ни на щеколду, несомненно, стоило повернуть ручку и толкнуть дверь, и дверь открылась бы, так обычно и закрывал ее Кромер-Блейк, когда был дома, – не на ключ, не на щеколду, просто захлопывал; на двери была металлическая табличка, прямо у меня перед глазами, на табличке значилось «Д-р П. И. Кромер-Блейк», Кромер-Блейк его имя. Снова наступила пауза, словно Кромер-Блейк внезапно утратил способность дать ответ, способность на обычные для него реакции – иронию и гнев. Я расслышал скрип другой двери, двери в спальню, – Кромер-Блейк вошел в спальню, неведомо, то ли один, то ли нет; но скрип сразу же повторился – Кромер-Блейк, видимо, взял что-то в спальне и вернулся в гостиную. Сказал: «Ладно. Но хотя бы сделай фотографии, уж в этом-то нет никакой опасности и никто не обидится, верно?» Теперь в тоне его снова слышалась некоторая ирония, хоть и теперь он просил (но все-таки не объятий). Я подумал, а где же его друг Брюс, ще соблазнительные предложения и обкатанные процессы обольщения, упомянутые им в ту давнюю ночь, где обладатели красивых лиц и атлетических тел, бывавшие иногда у него в спальне и – как он тогда сказал – у него в распоряжении. |
