Loading...
Изменить размер шрифта - +
Четыре слова.
 Я окончательно осознал это всего пару дней назад, когда увидел в моем блоге такой комментарий:
  Дорогой Нил!
 Если бы Вы могли выбрать цитату — свою или другого писателя, — чтобы повесить на стене детской библиотеки, что бы это было?
 Спасибо!
 Линн  Я задумался. За прошедшие годы я успел многое сказать о книгах и о детях, а кое-кому удалось выразиться более метко и мудро, чем это вышло у меня. Наконец меня осенило, и вот что я ответил:
  Вряд ли я стал бы развешивать цитаты, даже если бы мне дали испортить библиотечную стену. Думаю, я просто напомнил бы людям о том, как важны истории, ради которых пишутся книги. Я написал бы четыре слова, которые хочет услышать любой рассказчик. Слова, которые подтверждают — да, история интересная, и ее будут читать:
 «…А что было потом?»
  Эти слова произносят дети, когда, рассказывая, вы вдруг замолкаете. Услышав эти слова, рассказчик понимает, что слушателям не все равно.
 Для многих из нас радость, которую приносит книга, — это радость полета не скованного реальностью воображения.
 Из разговора с Элом Саррантонио я понял, что не только меня все больше раздражают жанровые ограничения. Почему категории, придуманные лишь для того, чтобы люди не терялись в книжных магазинах, стали определять, как и о чем следует писать? Например, я очень люблю слово «фэнтези» за безграничную свободу писательского воображения: это своего рода гигантская игровая комната, пределы которой определяет только наша фантазия. Но коммерческое фэнтези, хорошо это или плохо, как правило, влечется по старым колеям, проложенным еще Дж. Р. Р. Толкиеном и Р. Говардом[3], оставляя позади целый мир невостребованных историй. И только фантастика подразумевает свободный полет воображения, выход за рамки жанра, — все то, что ищем мы с Элом.
 Нам показалось, что фантастика может и должна быть способна на большее: высвечивать реальность, искажать ее, рядить в новые одежды или прятать. Показывать знакомый мир с такой стороны, будто вы никогда его толком не видели, не рассмотрели. Г. К. Честертон сравнивал произведения фантастики с поездкой в отпуск: самый главный момент — это возвращение, когда ты вдруг словно впервые видишь собственный дом.
 Итак, мистер Саррантонио и я бросили клич, и к нам отовсюду устремились истории. Писатели приняли вызов, и мы очень скоро привыкли ожидать неожиданного.
 Хм, а что было потом?..
 Волшебство этого маленького заклинания заключается в том, что оно вызвало к жизни сотни миллионов слов, превратило людей, никогда не помышлявших о ремесле рассказчика, в сказочников, которые дадут фору самой Шехерезаде или Джозефу Джоркенсу из книг Дансени[4]. Стоит перелистнуть страницу, и начнется приключение.
 Так перелистните ее. Там, на ступеньках, вас ждут…
  Нил Гейман     Родди Дойл
 Кровь
 Перевод Светланы Силаковой[5]
  Он вырос в городе Дракулы. Каждый день ходил в школу мимо дома Брэма Стокера[6]. Но относился к этому факту равнодушно. Хоть бы раз что почувствовал — но нет, в дрожь не бросало, призрачная рука не хватала за воротник, в шею никто не целовал. Собственно, даже мемориальную доску он заметил только на восемнадцатом году жизни, когда уже заканчивал школу. Книжку он никогда не читал и вряд ли прочтет. На «Дракуле» Копполы[7] задремал. Слышал сквозь сон, как жена вскрикивает, чувствовал, как она испуганно стискивает его коленку… Вот опять стиснула. Оказалось, пытается разбудить, свет в зале уже горит. Жена сердится:
 — Как ты мог?
 — В смысле?
 — Вырубиться на таком фильме!
 — Я всегда вырубаюсь, если фильм хреновый.
 — У нас романтический вечер, между прочим.
Быстрый переход