Он должен был бы улыбнуться, но не смог.

— Ты всегда так откровенна? — проворчал он.

Она подняла глаза; озера темного изумруда, затуманенные желанием.

— Обычно, — выдохнула она, прижимаясь теснее. — И тебе это нравится.

Не вопрос. Утверждение. Он потянулся к заколкам, скреплявшим атласное одеяние на плечах.

— Да.

Заколки щелкнули. Она замерла, глядя, как струится по телу атлас. Оставшись обнаженной, она запрокинула голову и взглянула на него из-под пушистых ресниц.

Он ощутил ее взгляд, но не смотрел ей в глаза. Его внимание приковали изящные изгибы гибкой фигурки, облитой лунным светом. Черные как ночь волосы на голове и холмике внизу живота резко контрастировали с белоснежной кожей. И текстура тоже разная. Он поднял длинную прядь и пропустил сквозь пальцы. Легкий шелк. Кожа ее, скорее, напоминала мягкий атлас.

Он снова обнял ее за талию, нашел глаза, потом губы. Вспомнил сочную влажную мягкость этих полных губ под его губами. О ее теле под его телом.

Она открылась ему, предлагая и то и другое с уверенностью, которая сразила его. Поработила. Ее руки чувственно скользнули по его торсу. Она обвила его шею и прильнула к нему.

Он терзал ее губы: прелюдия к другой пытке, куда более сладостной. Она отвечала поцелуем на поцелуй, лаской на ласку. Он позволил своим рукам шарить, жадно завладеть ее формами. Немного придя в себя, он подхватил ее на руки и в два шага достиг кровати. Почти бросил ее на перину, поспешно снял шелковые панталоны и лег рядом. Она приветствовала его со страстью, не уступавшей его собственной.

Они словно обезумели и в то же время опасались спешить, были охвачены нетерпением и все же не собирались торопиться. Ее восхищение его телом было неподдельным; он дал ей полную волю: разрешил прижать себя к кровати и оседлать, проводить по телу дрожащими пальцами, а потом наклониться и задеть грудями его торс.

— И всему этому ты научилась, подсматривая за родителями? — не удержался он от вопроса.

Ее глаза нашли его в теплой тьме, — Нет… не совсем. Это я… только что придумала сама.

Он сжал пальцы на гладких полушариях ее попки и стал грубо мять.

— Давай договоримся: можешь изобретать все, что пожелаешь, но не говори мне, что именно ты воспроизводишь по памяти.

Немного подумав, она снова наклонилась, так, что коснулась его грудью.

— А ты? Ты когда-нибудь подглядывал за родителями? — поинтересовалась она.

— Господи, конечно, нет!

Она хихикнула — чувственное воплощение греха — и, высунув язык, обвела его ключицу.

— Вы вели жизнь уединенную и скромную, милорд, — промурлыкала она.

Кровь Джайлза загорелась. Он снова стиснул ее, приподнял и стал медленно насаживать на свою вздыбленную плоть.

— Несмотря на скромную жизнь…

Он осекся, найдя вход в тесную расщелину, и, чуть нажав, вошел в ее влажный грот. Ее стон пронесся по комнате. Ощутив инстинктивное сопротивление ее тела, он остановился выжидая.

— Несмотря на мое консервативное воспитание… Несмотря на репутацию записного развратника… думаю, что мог бы научить тебя кое-чему.

— Я всей душой готова учиться, — искренне пробормотала она.

Он чувствовал, как бьется ее сердце… в груди… в тугих глубинах лона. Схватившись за ее бедра, он проник чуть глубже, еще глубже, дюйм за дюймом, пока не заполнил до отказа. Пока не утвердился в ней. И все это время он следил за ее глазами. Наблюдал, как они темнеют, заволакиваются туманом, пока наконец ее веки не опустились.

С тихим вздохом она словно растаяла в его объятиях. Она нагнулась, их губы встретились, и с этого момента ничто больше не имело значения.