Пупсик мой споро на табурет взгромождается и мне советует:

— Присаживайтесь, Борис Макарович, и извольте откушать что бог послал.

Глянул я мельком на него, и оторопь меня взяла. Рубашечка на нём хоть и чистая да опрятная, но столько на ней заплат разноцветных, что и не поймёшь, из какой она материи на самом деле была сшита. А штаны «хабэ»-шные уж и цвет от линьки потеряли. Ни хрена себе «натюрморд» получился!

Сглатываю слюну, но за стол не сажусь.

— Так не пойдёт, — говорю. — Идём-ка в комнату.

— Это что — туда всё переносить? — не понимает Пупсик.

— Нет. Ужинать здесь будем, но позже.

— Так остынет всё! — обижается он.

— Не успеет, — бурчу я и по новой сглатываю опять набежавшую слюну.

Захожу в комнату и начинаю свёртки потрошить да шмотки на кресло бросать.

— Переодевайся! — командую.

— Это… всё мне?! — деревенеет Пупсик.

— А кому? — усмехаюсь. — Мне тут ничего и на нос не налезет.

Начинает он переодеваться, но медленно так это, я бы сказал, торжественно: щупает всё, нюхает, разве на зуб не пробует, а сам жмурится и даже похрюкивает от удовольствия — словно ритуал какой совершает. А у меня такое чувство, что майку и трусы он в первый раз в жизни на себя натягивает.

Всё я ему по росту угадал, кроме рубашки. Про горб совсем забыл — вот она на груди и не сошлась. Но Пупсик ничуть не расстроился, свитер на неё натянул, воротничок поверх него выпростал и в улыбке блаженной расплылся. Ну а как в зеркале себя увидел, так и застыл в счастливом обмороке, что невеста в прошлом веке перед венчанием. Денди из него великосветский, естественно, не получился, да и где такого портного найдёшь, чтобы ему смокинг на приём к королеве согласился пошить, но выглядеть Пупсик стал вполне прилично. Или, как там в начале века говаривали, чтобы мозги запудрить, — импозантно. Как понимаю, это слово придумали специально, чтобы скрасить жизнь уродов. Мол, вы на нас ещё то впечатление производите.

— Нравится? — спрашиваю.

Смотрит он на меня собачьими глазами, и ничего в них, кроме обожания сквозь слёзы, нет.

— С-спас-сибо, Б-борис Мак-карович, б-большое, — тянет Пупсик, а губы у него так и прыгают — вот-вот разревётся. — Мне н-никто так… н-никогда…

«И тебе спасибо за жизнь мою, — думаю, но вслух не произношу. — Она, поди, дороже шмоток этих стоит».

— Ладно, — отмахиваюсь, — идём ужинать.

Сели мы за стол. Наливаю себе рюмку смирновской, а Пупсик сокрушаться начинает:

— Ну вот, суп остыл почти. Теперь с него, не по этикету, начинать придётся…

Наливает он мне в тарелку бульон прозрачный, а в нём зелень всякая, мясо какое-то странное, бело-оранжевое, и такие же оранжевые пятна жира по поверхности пятаками плавают. Но запах у супа бесподобный.

Дёрнул я стопку «слезы божьей» и ложку с этим варевом в рот отправил. И чуть зубы не сломал — вкус такой обалденный оказался, что, будь зубы покрепче, ложку вместе с супом сжевал бы.

— Чего это ты сварганил? — изумляюсь.

— Суп из омаров, — отвечает Пупсик и встревожено ёрзает на стуле. — Неужели не понравился?

— Не, нормально, — успокаиваю его и начинаю суп за обе щёки молотить.