Тоненькая девушка, перепачканная краской с ног до головы, казалось, не слышала звонка. Она продолжала работать, тогда как другие складывали свои сумки и этюдники, убирали мольберты к стене.

– На сегодня достаточно, мисс Гордон, – сказал ей щеголеватого вида темноволосый преподаватель с густыми усами и гладко выбритым лицом. – Вы не забудете поставить мольберт на место?

– Нет, господин Холл, – она посмотрела на его удаляющуюся спину невидящим взглядом. Ее синие глаза были сфокусированы на неоконченной картине. Она откинула со лба прядь волос, оставив при этом на лице пятно охры.

Как не любила она такую вот работу, рассчитанную по часам и минутам, когда приходится прерываться в самый неподходящий момент и потом начинать снова, медленно и мучительно входя в нужное творческое состояние. Она промыла кисти в скипидаре, сняла халат и вымыла лицо и руки в маленькой умывальной, на дверях которой красовалось предупреждение: КИСТИ В РАКОВИНЕ НЕ МЫТЬ.

Во второй половине дня у нее не было занятий, и она собралась уходить. У выхода ее ожидал сокурсник, упитанный молодой человек, который забрал у нее папку с этюдами.

– Давай зайдем в кафе, Дел, я хочу угостить тебя горячим кофе, – он посмотрел на ее бледные худые щеки. – Не похоже, чтобы ты питалась нормально.

– Извини, Джерими, но сегодня не могу: Имоджин ждет меня к обеду, она приготовила свое излюбленное карри.

– Но чашка горячего кофе тебе не повредит, – стоял на своем Джерими.

– Думаю, что нет, – нерешительно сказала она, избегая встречаться с ним глазами. Она презирала себя за то, что малодушно принимала его угощения: то кофе, то обед, то послеполуденный чай. Но приходилось думать и о своем здоровье: после занятий в прохладной студии или после пейзажного класса на природе в зимнее время было просто необходимо глотнуть чего-нибудь горячего, а ее скудные средства этого не позволяли.

Джерими был слишком ленив, чтобы стать настоящим художником. Он не внушал ей симпатии, но… «Жить как-то надо», любила повторять ее соседка по комнате Имоджин. Сделав неуверенную попытку отобрать у него свой этюдник, Дели пошла рядом с ним, пряча лицо в воротник пальто.

Вниз, в сторону центра города, шла конка, которую тянула пара взмыленных гнедых лошадей. Джерими плотно прижал к себе локоть Дели, и они побежали через покрытую лужами улицу. В вагончике Дели закашлялась.

– Тебе не холодно? – с беспокойством сказал Джерими. – Возьми мой шарф. Зима – не лучшее время для жизни в Мельбурне.

– О нет! Я люблю его во все времена года. Ты не представляешь себе, что значит для меня возможность жить здесь после Эчуки.

Не прошло еще и года, как Дели приехала в Мельбурн, но ей казалось, что она родилась здесь. Когда туманным утром она въехала в город через Принс-Бридж и увидела отражения деревьев и зданий в спокойной Ярре, высокие серые шпили собора Св. Павла, спешащих мимо людей, зеленые ровные газоны под голыми темными деревьями, ее сердце замерло от сладкого волнения, которое с тех пор так и не оставляло ее.

Этот большой город был ее духовным домом. Пять лет назад здесь зародилось новое художническое течение, которое Том Робертс привез из Европы, где он познакомился с импрессионизмом, получая знания из первых рук. Вся атмосфера Мельбурна напоминала Дели полотна импрессионистов: прозрачный, трепетный воздух, кипение жизни и ощущение легкой раскованности.

Бернард Холл, ее преподаватель в Художественной школе, не слишком импонировал ей; его полной противоположностью был учитель по классу рисунка, усатый Фредерик Маккубин с живыми, веселыми глазами. Работать под его началом было одно удовольствие.

На Новый 1901 год Дели участвовала в празднествах по случаю создания Нового содружества наций, а позднее вместе со всеми оплакивала королеву Викторию, по которой носила траур целую неделю.