– Не верю, что с моей смертью все для меня кончится, – говорил он, – что моя личность, моя душа – или то, что ты любишь называть этим словом, – были вызваны к жизни только для того, чтобы исчезнуть после мимолетного пребывания здесь. То, что мы называем жизнью, возможно, на деле есть сон, мечта, почти полностью забываемая при пробуждении; а то, что мы называем смертью, может быть, и есть пробуждение к реальности, более глубокой, чем та, которою мы когда-либо знали.

– Но смерть, смерть индивидуальная в действительности не очень важна, – возражала ему Дели. – Я верю, что каждая полнокровно прожитая жизнь добавляет что-то к мировому сознанию, как каждая капля делает реку полноводнее, и что каждый из нас сознательно или нет черпает из этого бесконечного потока и, в свою очередь, обогащает его. Я стала лучше рисовать просто оттого, что в мире жили и были верны искусству Рембрандт и Гойя, а не только потому, что они оставили нам свои великие творения.

– Ты уподобляешься религиозному мистику. Но в данный момент я верю тому, что нас соединяет судьба. По этой причине я уверен, однажды ты станешь моей. Tu deve esser mia.

– Что это значит?

– Это сказал Гарибальди, когда впервые увидел женщину, которая стала его женой: «Ты должна быть моей!»

Дели покраснела, как девочка, и выглянула из окна. Они пили кофе после обеда в ее маленькой гостиной, где солнце падало на выцветшие золотые круги купленного в комиссионном магазине ковра. Дели надеялась, что скоро придут дети: она с удивлением обнаружила, что его голос, нежный и ласковый, волнует ее больше, чем его близость.

Дели попыталась вернуть его к абстрактной дискуссии, зная как он любит «распространяться о жизни, поэзии, живописи «et cetera», как он написал в одном из писем.

– Трудно поверить в твое Милостивое Божество и вечное возрождение личности, когда личности воспроизводятся в столь устрашающих количествах. Тысячи умирают и рождаются в одну и ту же секунду. Для природы характерно быть щедрой к жизни и равнодушной к личности. Она заинтересована только в сохранении вида. Через двадцать миллионов лет, говорят астрономы, солнце расширится и земля окажется внутри него на глубине тысячи миль. Где тогда будет человечество?

– Может быть, тогда человек станет независимым от своей физической сути. Творение духа и огня, он поселится на какой-нибудь раскаленной добела звезде. В конце концов и человек, и звезда только разные формы энергии.

– Слишком фантастично, – заметила Дели.

– Жизнь сама по себе фантастична. И фантастична красота. И вся красота сосредоточилась для меня сейчас в одном лице: твоем. Дели, не мучай нас обоих, позволь мне сделать тебя моей. Я могу дать тебе дом, достойный тебя, и кров для твоих детей, и образование мальчикам. Ты говорила, твой муж к ним равнодушен, у него есть пароход, который для него важнее всего на свете. Он не нуждается в тебе так, как я, он не может дать тебе любовь.

– Это несправедливо! – Дели застыла в своем кресле, ее лицо окаменело.

– Извини меня, это вовсе не то, что ниже пояса. Прости меня, моя дорогая, моя любимая девочка. – Аластер встал пред ней на колени, обвил ее руками, и на его бледном запрокинутом лице она увидела следы слез. – О, это ужасно любить так, как люблю я. Я совершенно подавлен, несчастен, жалок, я больше ни о чем не могу думать, я, как женщина, исхожу слезами в ночи. Я стараюсь упорядочить свои чувства, анализирую их и пытаюсь определить, почему именно это лицо с этими черными прямыми бровями и этими слегка запавшими щеками должно было стать моей судьбой.