Книга четвертая

К ПОСЛЕДНЕМУ БЕРЕГУ

И это, о монахи, есть великая правда о том, как утихает боль и не остается ничего от прежней страсти, как приходит отдаление, забвение, освобождение и свобода от желания.

1

Наводнение 1931 года было самым большим со времен печально достопамятного наводнения 1870 года – разлившийся Муррей затопил долину на всем своем протяжении. Вода покрыла пойму, залила насосные станции и размыла дамбу, словно та была из песка.

Некоторые угрюмо ворчали, что кто-то намеренно пробил брешь в дамбе, сведя на нет добросовестную работу горожан, таскавших песок, месивших глину и строивших плотину. – Существовало и другое мнение, особенно среди фермеров: разлив реки должен быть естественным – он промывает и очищает русло от осадков, которые переносятся в низовья и служат естественным удобрением для заливных лугов. Другие обвиняли во всем Департамент общественных работ, который так стеснил реку всякими заграждениями и шлюзами (а сейчас собирается возвести и дамбы в устье), что ей пришлось прорвать плотину, чтобы большая вода с верховий могла пройти вниз. Но все сходились в одном: кто-то в этом виноват; некоторые даже обвиняли католиков, которые во время засухи, предшествующей большому разливу, целую неделю служили молебны и просили о дожде.

В этот раз, как и при любом наводнении, больше всего пострадали обитатели времянок и палаток на самом берегу. Их жилища с маленькими садиками, бельевыми веревками и хитроумными устройствами для поднятия воды из реки были затоплены или унесены водой.

Великая депрессия лишила работы в городах тысячи людей. И на берегах реки поселенцев в этот год расположилось больше, чем обычно: река кормила рыбой и давала воду для садов и огородов. Большинство из переселенцев устраивались невдалеке от городов и поселков, чтобы иметь возможность каждую неделю ходить в город и получать у властей продуктовые талоны на муку, сахар и чай. Прибывающую воду в реке они воспринимали как еще одно незаслуженное наказание.

Команда «Филадельфии» спасла несколько человек, которые не смогли вовремя добраться до высокого утеса за лагерем. Дели страдала глядя на их бедственное положение, она раздавала им старую одежду, но никому из них не могла предложить работу, которой они жаждали как единственную надежду на спасение в этом безумном мире, где миллионы голодают, а продукты выбрасывают в море или сжигают, потому что продавать их невыгодно; где банки закрывают кредит и потенциальные покупатели не имеют денег, чтобы покупать, и колеса промышленности крутятся все медленнее и медленнее.

В этом отношении сыновьям Дели повезло, они были сами себе хозяева; над ними не висел знакомый многим страх потерять работу.

Двое старших плавали, а Алекс, закончив курс на медицинском факультете, теперь набирался опыта, подменяя сельских врачей, когда те уходили в отпуск. В качестве младшего врача он год стажировался в крупной больнице, где показал хорошие способности к хирургии. В дальнейшем он хотел специализироваться в этой области и собирался поехать учиться в ординатуру за границу, но Великая депрессия заставила его отложить эти планы. Заказы на перевозку поступали реже, грузов стало мало, и если бы жизнь на судне не обходилась так дешево, Дели было бы трудно свести концы с концами.

Мэг работала младшей медсестрой в одной из больниц Аделаиды, организованной монахинями. Практика здесь была серьезной и основательной: не успела она в первый раз выйти на ночное дежурство, как старшая сестра послала ее снять трубку носового кормления у только что умершего больного; еще долго потом Мэг не могла забыть, как капли физиологического раствора растекались по мертвому лицу.

Было что-то странное в ночных дежурствах: отдых днем и бодрствование во время всеобщего сна.