– Взгляните… пробормотал он. – Ведь я как раз это пытался выразить… Именно это!

– Я так и думала, что ты найдешь у Омара Хаяма созвучные тебе настроения, – улыбнулась гувернантка. – Позднее я дам тебе Шопенгауэра.

Адам сделал прорыв к интимности сквозь разделяющий их магический круг. Дороти Баретт мечтательно смотрела на пламя камина, тогда как Адам зачарованно уставился на нее, как смотрят на прорицательницу. Резкий голос Эстер прорезал тишину:

– Адам, подойди ко мне! У меня что-то не ладится с пасьянсом. Смотри, одни только темные масти. Может, ты мне подскажешь?

Адам упрямо мотнул головой, но черные глаза матери были непреклонны. Он встал, перегнулся через стол, выдернул из колоды бубнового валета и положил поверх крестовой дамы. Потом он вернулся на свое место на кушетке и вновь углубился в чтение.

– Ах, вот он, голубчик! Глаза у Адама молодые, не то, что мои! – приговаривала Эстер.

Дели подметила, что тете каждый раз требовалась помощь сына, когда тот слишком уж увлекался беседой с мисс Баретт.

Между тем Эстер и Чарльз были подчеркнуто вежливы и холодны друг с другом. Чарльз продолжал спать отдельно.

Когда доставляли почту за минувшую неделю и вскрывали сургучные печати, сердце Дели каждый раз замирало от страха: что если из сумки достанут письмо для мисс Баретт? Однако к началу зимы место для нее еще не было найдено. В классной комнате между Адамом и Дели шла здоровая конкуренция: она обгоняла его в рисовании и географии, зато его сочинения ставились ей в пример.

– На этот раз у тебя получилось нечто необыкновенное, – сказала однажды утром гувернантка, просмотрев его работу.

Краска смущения залила чистый юношеский лоб; он бросил взгляд на стол, потом посмотрел вверх из-под насупленных бровей. Лицо его оставалось угрюмым.

– Ну и что из того? Я и сам знаю, что могу писать, только это никому не нужно. Кто это напечатает?

– Да, ты действительно можешь писать. Это сделано профессионально.

Адам молча чертил кружочки на обложке учебника.

– Вот послушай, Дели! – мисс Баретт начала читать сочинение Адама.

Слушая звуки ее грудного голоса, Дели смотрела на продолговатые белые облака, которые делили небо на три разноцветные полосы: темно-синяя, почти фиолетовая, затем нежно-голубая, а внизу – совсем бледная, будто припорошенная золотым порошком. Поглощенная созерцанием красок небосвода, она услышала:

– Эта аллегория о слепом художнике… она имеет глубокий смысл: поэт, который не может выразить себя, да, Адам?

Юноша нахмурил красивые брови и сжал челюсти так, что на скулах выступили желваки. Он ничего больше не сказал. Дели смотрела на него удивленно: последнее время он вел себя очень странно. Мисс Баретт сделала вид, что не заметила необычного выражения его лица.

– А ты не пробовал писать стихи, Адам? – спросила она.

Тот бросил на стол раскрытую школьную тетрадку.

– Только эти!

Мисс Баретт нетерпеливо ее захлопнула.

– Я имею в виду не упражнения в переводе с латинского. Есть у тебя свои собственные стихи?

– Нет, – сказал он, заливаясь краской до самых корней волос. Даже уши у него порозовели. Дороти Баретт раскаялась в своей настойчивости. О, эти страдания юности, эта мучительная застенчивость! Она не хотела бы вновь сделаться юной, уязвимой и незащищенной. Ее вполне устраивал тот защитный панцирь, который нарастал с годами.

– Ну, тогда давай переводи вот этот отрывок из Вергилия. А ты, Дели, садись рядом со мной и слушай.

Она поспешно пролистала несколько страниц латинской грамматики.