– Вы не понимаете, – выдохнула Дели.

– Э, нет, отлично понимаю. Уж я-то в женщинах разбираюсь и девиц, которые цену себе знают, немало встречала. Думаешь, я не вижу, как ты Чарльзу глазки строишь? Куда отец, туда и сын. Конечно, он ведь тебе не родной дядя, кровь у вас разная…

– Тетя Эстер! Как вы можете… как вы могли такое подумать? Это чудовищно!

– Ишь ты, «чудовищно»! Думаешь, я ничего не понимаю? Мы еще выясним, зачем ты это сделала. Ведь это ты столкнула его с бревна. Приревновала, да? К той богатой девице из Эчуки, за которую я его сватала? Тебе даже не пришлось его убивать. Мальчик мой! Сынок единственный!

Она внезапно вся сморщилась и громко зарыдала. На веранду молча вышла Ползучая Анни и, бросив на Дели странный, торжествующий взгляд, увела Эстер в спальню.

Дели стояла белая, как полотно, ошеломленная происшедшим. Ее била крупная дрожь.

Уехать, немедленно уехать отсюда. Доктор сказал, что ее «речная лихорадка» (так местные называют муррейский энцефалит) уже прошла. Больше ее здесь ничто не держит. Правда, у нее нет денег, но, возможно, после того, как «Филадельфия» разгрузится в каком-нибудь поселке в верховьях Дарлинга, Том выплатит ей долю от продажи.

Надо ехать первым же пароходом! Дели, так нередко бывает в молодости, казалось, что жизнь рухнула: она не сможет больше никого полюбить; ей уготована судьба отшельника, живущего уединенно на берегу великой реки.

Дядю Чарльза она отыскала на выгоне. Он уже собирался оседлать Искру, но, взглянув на племянницу, передумал; привязал кобылу к частоколу и спустился вслед за Дели к реке.

– Дядя, я уезжаю.

– И куда же? – ничуть не удивившись этому заявлению, спросил Чарльз.

– Сначала в Эчуку. Миссис Макфи приглашает меня пожить у них. Может, удастся устроиться сиделкой в больницу.

– Для такой работы нужны физически крепкие люди, боюсь, даже если тебя примут, ты попросту не выдержишь… Ты такая бледная, что случилось? Тетя?

– Да. Она ненавидит меня, как змею ядовитую. И потом, она какая-то странная, я боюсь ее.

Чарльз глубоко вздохнул и столкнул ногой в воду камешек.

– Я знаю. Доктор, кажется, не совсем понимает, насколько это серьезно. Сказал, что как только пройдет шок, все нормализуется. Она тебя не побила?

– Нет, только оскорбляла, обвиняла. Сказала, что я Адама убила и… – Дели осеклась. Слишком уж чудовищно второе обвинение, чтобы сказать о нем дяде. Она почувствовала неловкость.

Чарльз даже присвистнул от удивления.

– Бедная Эстер! Боюсь, после смерти Адама она и вправду свихнулась. Она как-то и мне начала чепуху городить, да я слушать не стал. Я думал, она уже забыла. Хотя агрессивность у нее явно не прошла.

– Самое ужасное, что это правда.

– Что правда? О чем ты? – Он легонько взял ее за плечи и повернул к себе. – Что это ты выдумала? Ведь он любил тебя, скажешь, нет? И ты его тоже.

– Да. Мы встречались в ту ночь. И поссорились. Из-за меня, я во всем виновата. Я себя ненавижу. Гораздо больше, чем она меня.

То, что тяжелым грузом лежало на душе, прорвалось, и Дели испытала огромное облегчение.

– И ты все это время считала себя виноватой? Глупышка. Почему ты мне раньше не рассказала? Смерть Адама – несчастный случай, следователь даже вскрытие не стал делать, и так было ясно. А то, что Адам в ту ночь по темноте бродил, это уже характер, тут причины искать нечего. С ним вообще вечно что-то случалось. Он мог и на реке утонуть, помнишь ту ночь, когда он из дома сбежал, или когда буксиром его из ялика выбросило, или когда лодка под ним ко дну пошла?

– Да, я знаю.