— Быть может, я оказывала ему предпочтение, потому что его никогда не было рядом и поэтому он казался мне особенным. Но я всегда тебя любила, мама: я знаю, ты всегда была рядом со мной.

— Я и теперь рядом, Мэл.

Через несколько дней после посещения матери я впала в глубокую депрессию.

Я стала замкнутой, мною овладела странная меланхолия, и я чувствовала себя равнодушной и лишенной энергии. Я с трудом двигалась, у меня болели все мышцы, как будто я была старуха, страдающая от подагры. Это было что-то вроде физического истощения к которому я не привыкла, и я была беспомощна почти как инвалид.

Все, что я хотела, — это свернуться в комок в постели и спать. Но сон уходил от меня; я лишь дремала. Вскоре я снова просыпалась, а в моей голове бесконечно вертелись отчаянные и болезненные мысли.

Хотя я и хотела покончить с собой, но обнаружила, что у меня нет сил покинуть кровать, не говоря уже о том, чтобы и в самом деле себя убить. Апатия, смешанная с глубоким одиночеством, сделали меня ни на что не годной; даже мои цели оказались для меня недостижимы.

Иногда наступали моменты, когда отчаяние целиком поглощало меня, снова вызывало слезы. Я была одна, у меня не было цели. У меня не было будущего. Отсутствие детей и мужа пугало, а одиночество и тоска по ним разрушали меня.

Временами появлялись другие чувства, которые изматывали меня: вина за то, что меня не было с ними, вина за то, что я была жива, а они мертвы; ярость, что они стали жертвой уличного разбоя, ярость, что я не могу за них отомстить. В такие моменты я чувствовала себя способной на убийство, желала уничтожить того, кто убил детей и мужа.

В таком состоянии я звонила в Двадцать пятый полицейский участок, чтобы поговорить с детективом Де Марко, узнать, не появилось ли новых свидетельств или улик.

Он всегда отвечал с сожалением в голосе, даже с печалью, и говорил мне «нет». Он обещал, что они расследуют это дело до конца. У него были благие намерения, но меня было трудно убедить. Я никогда ему не верила.

Единственным источником утешения были мои воспоминания. Я погружалась в них с благодарностью, припоминала Лиссу, Джейми, Эндрю и маленькую Трикси с потрясающей ясностью. Я снова переживала нашу общую жизнь и радовалась.

Но в один ужасный день воспоминания больше не пришли мне на помощь, и я была испугана этим. Почему я больше не могу оживить прошлое, наше прошлое? Почему лица моих детей стали такими туманными и неясными? Почему мне так трудно представить лицо Эндрю перед своим мысленным взором?

Я не знала. Но когда я не смогла восстановить воспоминания в течение целой недели, я поняла, что мне надо сделать: я должна поехать в Килгрэм-Чейз. Я захотела оказаться в доме детства Эндрю, там, где он вырос. Может быть, там я снова буду чувствовать себя близкой ему, может быть, он снова вернется ко мне.

Часть пятая КИЛГРЭМ-ЧЕЙЗ

28

Йоркшир, март 1989

Весна наступила рано, намного раньше, чем ее здесь, в Килгрэм-Чейзе, ожидали.

Я приехала из Коннектикута в конце января и застала все покрытым снегом, и первая половина февраля была суровой, с гололедом, ледяным дождем и нескончаемыми снежными бурями. Но в середине месяца погода переменилась. Неожиданно прекратились дожди и злые ветры; наступило общее потепление, которое все приветствовали, особенно фермеры.

Теперь же, в первую пятницу марта, на деревьях появились нежные зеленые почки и первые трепещущие листочки. Появилась трава, а по краям газонов ожили лиловые, желтые и белые крокусы и нежные звездочки подснежников. Нарциссы качались около пруда и под деревьями в лесу. Изящные и высокие, они склоняли свои головки под легким ветерком, а в их блестящих желтых колпачках отражалось послеполуденное солнце.