Я стояла у окна в библиотеке, смотрела вдаль, в сторону болот, думая о том, что, может быть, попозже я пойду погуляю.

С тех пор как пять недель тому назад я приехала сюда, я не была способна совершать длительные прогулки. В первые же дни я заболела, подхватив грипп, и провела около десяти дней в постели.

Диана, Парки и Хилари выходили меня, сделали все, чтобы я почувствовала себя лучше. Но я была плохим пациентом, совсем несговорчивым. Я отказывалась почти от всех лекарств, которые они давали мне, и мало прилагала усилий, чтобы ускорить свое выздоровление, надеясь подхватить пневмонию и умереть. Я не умерла, но и не выздоровела окончательно — просто медленно поднималась на ноги. Когда я приехала, я была истощена, а вирус гриппа заставил меня почувствовать себя еще хуже. Это физическое истощение в сочетании с умственной апатией делали меня более безразличной и менее подверженной волнениям, чем в «Индейских лужайках».

Хотя я и была здесь, в доме, где Эндрю провел детство, мои дни продолжали оставаться пустыми и тоскливыми, ночи — бессонными, а ужасное небытие стало вездесущим.

Да и Диана не могла меня слишком развеселить, когда она приезжала в Йоркшир на уик-энды, всю неделю проработав в Лондоне. Как права была моя мать, когда говорила, что вы не сможете оставить своих неприятностей, если переедете в другое место.

— Боль и тоска хорошо переносят путешествия, — сказала она мне в тот день, когда провожала в аэропорт Кеннеди на самолет в Лондон. И действительно, это оказалось верно.

Однако я и вправду почувствовала себя ближе к Эндрю здесь, в Килгрэм-Чейзе, как я на это надеялась. Мои воспоминания о нем и детях снова вернулись ко мне неискаженными, а их дорогие лица представлялись ясно, четко перед моим мысленным взором. Очень часто я погружалась в грезы и могла жить вместе с ними внутри меня, в своем воображении.

Дни проходили спокойно, без событий. Я очень мало чего делала, иногда читала, смотрела телевизор; иногда слушала музыку, но по большей части я сидела перед камином в библиотеке, затерянная в своем собственном мире, отрешенная ото всех. Конечно, когда приезжала Диана, чувствовалось ее присутствие — она пыталась вывести меня из летаргического состояния. Я действительно делала усилия, старалась оживиться, но без особого успеха. Мне не для кого и не для чего было жить. Я просто существовала. Я даже потеряла желание покончить с собой.

Меня не очень теперь интересовала перспектива снова заняться живописью, как это советовала мне Сэра перед моим отъездом из «Индейских лужаек» и, следовательно, это не было решением.

Однако была одна вещь, которая заинтересовала меня, когда я была здесь, в Килгрэм-Чейзе, в ноябре — это был дневник, найденный мною в этой самой комнате. Подумав об этом снова, я поняла, что Летиция Кесуик из семнадцатого века по-прежнему меня интриговала. И меня не оставляла мысль, как и в прошлом году, существует ли где-нибудь в этом доме другой том, а может быть, и тома ее записок.

Насколько я поняла, этот дневник не имел большой цены и, разумеется, не имел никакого отношения к моим заработкам. С другой стороны, поиски следующего тома, продолжения первой книги, дали бы мне возможность на этом сосредоточиться. И само по себе это было бы шагом в правильном направлении.

Я сделаю это: начну поиск. Это даст мне занятие, пока я не разработаю какой-нибудь план своего будущего, которое в данный момент казалось мне совершенно темным.

Библиотечная стремянка находилась на другом конце комнаты, и я подтащила ее к камину, решив просмотреть все книги в этих окрестностях в первую очередь. В конце концов, Клариссина копия и оригинал были найдены на полках именно здесь.

Я как раз начала подниматься по лестнице, когда услышала стук в дверь: Хилари пришла за кофейным подносом.

— Вы помните те дневники, которые ваш отец и я нашли в прошлом году, Хилари? — спросила я, глядя на нее сверху.