— Да, я бы тоже. Я пойду налью. Что бы ты хотела, Мэл?

— Водку и тоник, пожалуйста. Спасибо.

Встав, он кивнул и пошел на террасу, направляясь на кухню.

Я села на стул под большим белым зонтом, ожидая, когда он вернется. Я была рада, что он со мной, что у него появилась возможность провести со мной уик-энд перед возвращением в Мехико.

Отец вернулся через минуту, неся поднос с выпивкой. Он сел за стол напротив меня, поднял свой бокал и дотронулся до моего.

— Чин-чин, — пробормотал он.

— Твое здоровье, — ответила я и сделала большой глоток.

Несколько минут мы оба молчали, в конце концов я проговорила:

— У меня все внутри кипело от ярости, папа. Будто что-то взорвалось во мне вчера во время суда. Когда я увидела подсудимых, я думала, что сойду с ума. Мне хотелось изувечить их, может быть, даже убить. Ненависть просто захлестнула меня.

— Я сам испытывал что-то похожее, — признался отец. — Я думаю, как и все мы. В конце концов, мы находились в нескольких метрах от людей, которые напали и хладнокровно убили Эндрю, Лиссу и Джейми. Желание ответить ударом на удар — это естественное побуждение. Но, разумеется, мы не можем ходить и убивать направо и налево. Мы, таким образом, опустимся до их уровня, это делает из нас животных.

— Я понимаю… — Я замолчала и помотала головой, беспокойно нахмурившись. — Но ярость не прошла, папа.

Отец протянул руку и накрыл мою. Это утешало. Он сказал тихо:

— Единственный способ рассеять ее, это уйти от нее, дорогая.

Я молча смотрела на него.

Помолчав немного, отец продолжал:

— Но это нелегко. Я ясно представляю себе, что ты сейчас переживаешь. Ты очень похожа на меня в смысле чувств. Иногда ты стремишься скрыть свои чувства, так же как и я. Без сомнения, ты месяцами подавляла гнев, но когда-то он должен был выйти наружу.

— Да, — согласилась я, — он и вышел.

Отец смотрел на меня долгим задумчивым взглядом.

— Для тебя это хорошо, Мэл, что ты разозлилась, в самом деле. Было бы ненормально, если бы было не так. Однако, если ты не дашь злости выйти, она будет разъедать тебя изнутри, разрушит тебя. Так что… пусть злость выйдет, дорогая, пусть пройдет…

— Как, папа, скажи мне: как?

Он помолчал, затем наклонился вперед и посмотрел мне в глаза.

— Ну, есть одна вещь, которую ты могла бы сделать.

— И что это?

— Когда мы были в Килгрэм-Чейзе в мае, я спросил тебя, где ты захоронила прах, и ты сказала, что еще не сделала этого. Ты призналась мне, что купила сейф и заперла в нем прах. «Чтобы находился в безопасности, — сказала ты мне и добавила: — Ничто больше им не повредит». Я уверен, что ты помнишь этот разговор, так ведь?

— Конечно, помню, — сказала я. — Ты единственный, кому я рассказал про сейф, папа. Зачем он был мне нужен.

— И прах до сих пор находится здесь, в сейфе? До сих пор наверху?

Я кивнула головой.

— Я думаю, пришло время дать твоей семье последний приют, Мэл, я в самом деле так думаю. Может быть, если они будут в покое, ты сможешь понемногу обрести себя. По крайней мере, можно было бы с этого начать…

На следующий день я встала на рассвете.

Слова отца, сказанные накануне вечером, глубоко запали мне в душу, и очень рано утром, не в силах спать, я приняла решение.

Я сделаю то, что он посоветовал мне.

Я помещу останки моей семьи в место последнего приюта. Это надо сделать сейчас.

Я быстро оделась в хлопчатобумажные брюки и майку и спустилась вниз, направляясь в подвал.