Меня словно внезапно наполнило жаром, пламя овладело мной.

— Я хочу тебя, — прошептала я.

— И я хочу тебя, — ответил он, и в слабом свете я увидела его взволнованное лицо и настойчивое желание в глазах.

Медленно, вначале очень нежно, Эндрю снова начал двигаться, потом все быстрее и быстрее. Наши движения стали почти яростными и неосознанными.

Я закрыла глаза, подхваченная волнами экстаза, возбужденная тем, что Эндрю мне нашептывал. Мы держали друг друга в объятиях, и я почувствовала первую резкую волну крайнего наслаждения, потом, задохнувшись, произнесла его имя.

Подобно вернувшемуся ко мне эху, я услышала произнесенное им мое имя, и мы безудержно устремились к восторженному оргазму, достигнув его одновременно.

Мы погасили лампы и лежали, потрясенные, в темноте, обняв друг друга. Я почувствовала себя усталой, удовлетворенной нашим потрясающим высвобождением сексуальной энергии, переполненной любовью к Эндрю. Он был всей моей жизнью, всем моим существованием. Я была так счастлива. Не было женщины счастливее меня.

Я прижалась к нему сильнее, повторяя изгибы его тела, слушая его ровное дыхание, думая с облегчением, что оно снова нормально. Во время нашей лихорадочной любви он так часто и тяжело дышал, потом словно начал задыхаться, и даже когда он уже в изнеможении лежал рядом со мной, его дыхание было крайне затрудненным.

Теперь же я спокойно сказала:

— У тебя было такое странное дыхание, мне стало даже тревожно.

— Почему, любимая?

— На одно мгновение мне показалось, что у тебя начинается сердечный приступ.

Он засмеялся:

— Не будь глупой. Я был просто слишком возбужден. Я думал, что могу взорваться. Говоря по правде, Мэл, мне кажется, сегодня ночью я не смогу тобой насытиться.

— Я этому рада, — пробормотала я. — Я чувствую то же самое.

— Я так и думал. — Он поцеловал меня в голову. — Ты счастлива?

— До экстаза и до бреда. — Я уткнулась в его грудь. — Ты был очень хорош.

— Лучше, чтобы я таким и был.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Я не хочу, чтобы ты смотрела по сторонам, — сказал он, поддразнивая меня, и снова засмеялся.

— Никакой надежды на это, мистер Кесуик!

Он сильнее сжал руки вокруг меня.

— О, Мэл, моя прекрасная жена, ты такое чудо, самое замечательное, что произошло со мной за всю жизнь. Я не знаю, что бы я без тебя делал.

— Тебе и не придется… Я буду с тобой до конца нашей жизни.

— Благодарю Бога за это. Послушай, ты думаешь, мы сегодня сделали ребенка?

— Надеюсь.

Я слегка откинула голову, чтобы посмотреть на него, но его лицо было неразличимо в полумраке. Выскользнув из его объятий, я потянулась вверх, пока моя голова не оказалась рядом с его на подушке. Я склонилась над ним, взяла его лицо в свои ладони и поцеловала.

Когда, наконец, мы отодвинулись друг от друга, я сказала с легкой улыбкой:

— Не беспокойся, если сегодня не вышло. Подумай о том удовольствии, которое мы получим, продолжая попытки.

7

Я сразу поняла, что моя мать собирается затеять со мной ссору. Я полагаю, что за многие годы у меня развилось особое чутье к ее настроению, и поэтому поняла, что этим утром оно было у нее не очень приятным.

Может быть, ее осанка, наклон головы, общая манера держаться — такие скованные, натянутые. Во всяком случае, все эти признаки дали мне понять, что она рвется в бой.

Я была полна решимости не реагировать — во всяком случае сегодня, четвертого июля.