|
Внезапно он обратил внимание на мое молчание. «Ну-ка, ну-ка, – сказал он, – вы действительно служащий мэрии, Анри Зорге, 24 лет, проживающий на улице… Почему на вашем удостоверении не проставлена печать?» На инцидент уже обратили внимание и за соседним столиком, где другой инспектор уставился в нашу сторону и прервал работу, так что тишина стала казаться еще более тягостной. Мой собеседник, вежливо повысив голос, объяснил, что все жители квартала получили предписание в четырехдневный срок пройти вакцинацию и срок этот истек накануне, что в качестве госслужащего я должен был воспользоваться услугами медицинской службы мэрии, что в сложившихся условиях… он с вопросительным видом обернулся к своему коллеге. «Безусловно», – подтвердил тот. «В сложившихся условиях ваше удостоверение должно иметь подтверждающую печать – вот здесь, видите?» Он показал мне место пальцем. Я был болен, я не ходил в эти дни на работу. «В чем дело, – произнес он своим полицейским голосом, – вы что, немой?» Я был болен, я не ходил в эти дни на работу. Он смотрел на меня настолько сухо, что это лишало всех надежд объясниться с ним как-то иначе, кроме как мысленными речами, его взгляд был пылью, летней пылью. «Почему вы не хотите отвечать?» – тихо спросил меня другой. Но он понадобился за соседним столом, я потерял его поддержку. «Мы должны проверить вашу личность. А пока вас доставят в комиссариат».
В зале я не мог никого разглядеть, в воздухе струился какой-то холодный дым. Я видел только, как полицейский протянул сидевшему рядом со мной человеку пакет: хлеб и сыр. Тот украдкой передал мне краюху. «Коммерсант? Инженер? Преподаватель?» Он шептал, не глядя на меня, торопливо разламывая хлеб, и, в этой спешке, от смешения беспокойства и аппетита у меня закружилась голова. «А я консьерж», – сказал он. Полицейский, проходя мимо нас, секунду меня разглядывал, потом вызвал парня в измятой одежде, худого, явно совсем молодого, который в одиночку сидел на скамье; они вдвоем вышли. Затем в зал бросили с полдюжины человек, без кепок и курток, их оттеснили, осыпая ударами дубинок, и заперли в углу, где они, повалившись на пол, так и остались лежать, кто скрючившись, кто растянувшись во весь рост. «Кажется, я нарушил правила сдачи меблированных комнат, – сказал, поспешно отворачиваясь, мой сосед. – В моем доме их несколько. Жильцы приходят и уходят, но все делается по правилам. Вчера арестовали управляющего, а он очень тертый калач: у него под началом с полсотни, наверное, домов. Вы не едите?» – И он перехватил кусок хлеба, который я так и держал кончиками пальцев. Потом обратился к кому-то другому. Чуть позже я заметил, что его увели, почти тут же вызвали к комиссару и меня. – Ваш дом – настоящий Ноев ковчег, – сказал он жизнерадостным тоном консьержу. – Вот ваше удостоверение, господин Зорге, – добавил он в мой адрес, глядя на меня так, будто хотел выгравировать у себя в голове мои черты для личного пользования. Раскрасневшийся консьерж подмигнул мне – вероятно, давая понять, что для него все уладилось. У самых дверей я узнал подручного из диспансера. Снаружи сновали люди. Туман, более разреженный, но и более влажный, чем утром, помог мне немного отойти от спертого воздуха комиссариата, хотя, как мне показалось, продолжал его атмосферу – настолько, что, вновь нырнув в него на улице, я задумался, не видел ли я, как он выходит оттуда вместе с нами. На территории рынка марево, стекая сверху вниз с домов этого захудалого квартала, скопилось в форме столь плотного облака, что, погружаясь в него, ты, казалось, направляешься к особенно блестящему и реальному островку. Рынок был пуст. Узкая улочка, на которой торговцы, стоя у своих лотков, обычно зазывали покупателей пронзительными и подчас угрожающими голосами, безмолвно терялась в тумане. |
