– Почему вы рыщете вокруг этой комнаты? Захо́дите, выхо́дите.

– Успокойтесь. Я и в самом деле зашел довольно внезапно. Но здесь всего несколько недель назад жила одна моя знакомая. Я вломился не подумав.

– Почему вы приходили сегодня ночью?

– Сегодня ночью?

– Да, вы врываетесь, шпионите за мной, меня рассматриваете.

– Я ни за кем не шпионю, я вас не знаю. Буккс однажды произнес ваше имя, и это все.

– Я под камнем, им раздавлен; я пытаюсь приподняться. В это время приходите вы, чтобы на этот камень усесться, и еще даете мне советы.

– Я сожалею о своем внезапном появлении, оно, кажется, усугубило вашу горячку. Но это чисто по невнимательности. Я не желаю вам ничего плохого. Ну а сегодня ночью…

– Сегодня ночью вы ворвались точно так же, как шквал, потом вышли. Если вы любопытствуете по поводу моей болезни, могу заверить, она других не трогает.

– При чем тут ваша болезнь… По правде говоря, я как нельзя далек от мыслей подобного рода. Что вы, собственно, имеете в виду?

– Вы человек образованный, – сказал он более спокойным тоном. – Полагаю, вас не особенно впечатлят приступы лихорадки. В то же время так и есть, больные поступают сюда десятками. При текущем положении дел это может вызывать озабоченность.

– Вы хотите сказать, что начинается эпидемия?

– Эпидемия! Мне кажется, – сказал он приподнявшись, – что вы произнесли это слово как-то не так. Вы в нее не верите? Не принимаете это бедствие всерьез?

– Не знаю.

– Почему вы улыбаетесь? Вам что-то известно? Из-за этой проклятой лихорадки я совсем оторван от жизни. Не могу встать. Да, я сказал, что хожу и прогуливаюсь. И это правда, так и было, но какое-то время назад. А теперь я могу еще сесть у себя на кровати – смотрите, вот так.

К моему вящему ужасу, ему удалось отбросить одеяла и повернуться вбок, спустив с кровати ноги. Он двигался как человек, наполовину разбитый параличом. Но в то же время осуществил этот поворот со своего рода ловкостью, что, принимая во внимание его вес и высокий рост, свидетельствовало о все еще весьма значительных запасах сил и сноровки.

– Я исхудал, – сказал он, хватаясь за свои ноги, которые показались мне, напротив, непропорционально толстыми и бесформенно оплывшими. – Вы находите, что я никуда не гожусь? Скажите честно, какое у вас впечатление, – добавил он, глядя на меня снизу вверх.

– Вам лучше снова лечь. Мгновение назад вы обливались по́том. А я почти замерз. Давайте, ложитесь же.

– Вам холодно? Тут на солнце довольно жарко. Но, возможно, с вами не все в порядке. По сути, вы сами… почему вы находитесь в этом доме?

– Вероятно, я вскоре отсюда уеду. – Я с отвращением наблюдал, как он опирается ступней о землю, потом приподнимает ее и ставит чуть дальше, оставляя на паркете целую череду влажных отпечатков: упражнение, которое, казалось, доставляло ему живое удовольствие, словно он находил в нем эквивалент настоящей ходьбы. – Вас вакцинировали? – внезапно спросил я.

– Вакцинировали? Нет, а что?

– Но всех должны вакцинировать! Ну и дыра! И это называется диспансер! Впро-чем, я так и думал. Чего еще ожидать от этого жалкого дурдома.

– И чего же? Почему вы пришли в ярость?

– Вы друг Буккса?

– Да, это мой товарищ. Но мне кажется, что вы действительно в ярости.

– В этом доме зашли слишком далеко. Вы, возможно, не знаете, что служба коммунальной гигиены установила общий план по переводу населения в укрытия. Все работают, полиция останавливает вас на каждом углу, не терпят ни опозданий, ни небрежности. А в этой берлоге, которую экстренно преобразовали в специализированное за-ведение, поскольку она находится в центре заразы, насмехаются над предписанными мерами, не соблюдают сроки.