– Что за наваждение! Этой ночью три четверти времени мне не давал спать пожар. Лихорадка сыграла с вами злую шутку. Да и при чем тут я?

– У меня было время понаблюдать за вами, вы с невероятным напряжением уставились на пламя моей зажигалки, как будто хотели его выпить, исчерпать, словно стремясь объяснить мне, что ему долго не протянуть. Когда вы сейчас зашли сюда, я сразу же вас узнал.

– Да, ваше лицо тоже мне о чем-то говорит. Но мы наверняка сталкивались на лестнице. В любом случае я не какое-нибудь привидение, я не стремлюсь напугать вас и не выслеживаю. На мой взгляд, вы пытаетесь испугать самого себя, рассуждая об эпидемии и заражении.

– Вы не верите в серьезность этой эпидемии?

Я покачал головой.

– Не верите, что я тяжело болен?

– Нет-нет.

Он скорчил что-то вроде гримасы и, резко отбросив простыню, раскрыл передо мной весь свой бок, на котором стали видны красные, с фиолетовым отливом, пятна.

– Хватит ломать комедию, – вскричал я, бросаясь к двери.

– Постойте, – сказал он смиренным тоном. – Еще минуту.

– Что означают эти выходки? Почему вы рассказываете, что я приходил ночью? Это же сплошное лицедейство.

– Шутки больного, очень и очень глупые шутки. Не забывайте, что я практически не сплю, провожу дни без малейшего отдыха: я вне себя, это лихорадка.

– Вас не посещает иногда впечатление, что что-то толкает, бросает вас вперед, что все горит, идет все быстрее и быстрее – и все же недостаточно быстро? Нет, недостаточно быстро!

– Сядьте; вы ходите по кругу, и у меня кружится голова. Нет, я этого не чувствую. Скорее я лежу в могиле или под камнем, не столь важно. Говорят, вы вхожи в правящие круги. Быть может, они считают невыгодным признать, что вдруг объявилась чума и угрожает немалой части страны. Осознайте эти цифры: вчера в одном только этом доме было зафиксировано полсотни серьезных случаев, случаев установленных, подконтрольных; в небога-тых кварталах их уже несколько сотен, может быть тысяча.

– Чума?

– Не в точности, конечно, но для людей это – чума.

– Все это россказни. К тому же сегодня мы располагаем действенными средствами против всех этих инфекций, у нас есть замечательные ученые, которые изобрели новые методы лечения. А еще, истина на самом деле может быть совсем иной: это инсценировка, я слышал, как об этом говорили, – план, чтобы оправдать определенные административные меры. Почему вы утверждаете, что правительство замалчивает эпидемию? Оно отнюдь не стремится обойти ее молчанием; напротив, газеты вовсю ее обсуждают.

– Вас раздражает, что я сомневаюсь в государстве?

– Вы повторяете пересуды, которыми полнится этот район. Это нездоровые идеи, вредные в первую очередь для вас самих.

– Возможно, для государства совсем не на пользу, – сказал он, глядя на меня с беспощадностью больного, – видеть, как чума превращает каждого в отвратительного отщепенца, очаг инфекции; очень неприятно видеть, как каждый дом становится гноящимся логовом, а страну засасывает трясина. Что вы об этом думаете? Вы добропорядочный гражданин?

– Да, я добропорядочный гражданин; я изо всех сил служу государству.

– Ну хорошо, это не про меня: я не добропорядочный гражданин, я подозрителен.

– С чего бы это? Вовсе нет.

– Подозрительна моя болезнь.

– Вы играете словами, – с трудом выдавил я из себя.

– Подойдите поближе, я хочу вам кое-что поведать. – И он схватил меня за рукав огромной влажной ручищей, прикосновение которой я почувствовал через ткань. – Болен ли я на самом деле? – произнес он вполголоса. – Я не отрицаю этого и не утверждаю, я ничего не говорю, это секрет.