– Возможно, это была мальчишеская выходка, – сказал я, – но, хотя она может мне дорого стоить и я не знаю, почему это стало неизбежным, должен вам повторить: я все тот же мальчишка и, как вы говорите, отныне предоставлю своим сапогам бежать в одиночку.

Я секунду вглядывался в него, его глаза блестели, можно было подумать, что он опрокинул рюмку крепкого напитка.

– Все так, – сказал он, будто мой протест был всего лишь простым отступлением. – Вы серьезный человек, и ваше решение не могло не быть серьезным. В этом-то вся его соль. – Он неожиданно остановился. – К чему вы клоните? То, что вы делаете, противоречит установлениям и обычаям, – подхватил он, начиная говорить все быстрее. – Вы же знаете, что работа строго регламентирована, что всякая смена должности должна получить официальное одобрение и возможна только по весомым причинам или по инициативе контрольных комиссий. Таково общее положение. Что касается сотрудников центральной администрации, они, вне зависимости от занимаемой позиции, подчиняются специальным обязательствам, они одновременно и более, и менее свободны, поскольку их часто командируют на должности вне администрации, но при этом, даже если они проводят там всю свою карьеру, в плане формальной принадлежности, вознаграждения и карьерного роста их оценивают по критериям их первоначального функционала. Впрочем, это не вопрос статуса или контракта. То существование, за которое мы боролись, обязывает нас понимать, что в каждое мгновение мы пребываем либо за работой, либо в перерывах между ней, оно связывает нас с жизнью и, через нашу жизнь, с возлагаемой нами на себя задачей. Вот почему нет, так сказать, никакой разницы между работой и тем, кто ее выполняет: существовать, продолжать существовать – значит с каждым мгновением без остатка отдаваться своему делу. Подобное положение вещей составляет честь и славу нашего государства, поскольку позволяет избежать той постыдной жизни, какою мы, прикованные к работе как к какой-то чуждой деятельности, были бы обречены прозябать, если бы не выражали на глубинном уровне, мельчайшими жизненными перипетиями нашу приверженность работе.

Казалось, что он читает, но читал-то он во мне, из меня извлекал эту безупречную мысль, причем то, что он излагал как бы механически, безразлично, со снисходительностью и легким презрением человека, который говорит единственно ртом, я должен был исторгнуть из недр своей искренности, со все более и более утомительным усилием, с горячечностью того, кому каждое мгновение может изменить слово и у кого нет времени ни в нем усомниться, ни в него поверить.

– Послушайте, – сказал он вдруг уже своим обычным тоном, – в этом мы сходимся: ваше увольнение – не шутка, оно исполнено серьезности, но оно ничего не изменит. Итак, не думаете ли вы, что и для вас, и для меня было бы куда полезнее вернуться к своим привычкам, не тратя время на ребяческие благоглупости:

Дважды два четыре,

У палки два конца,

Кошка на помойке,

Как и мы, не пёс!

– Как я понимаю, все это кажется вам занудством, – с трудом выдавил я. – Утомительно это и для меня.

– Так что, договорились? Откладываем все это в сторону? И вы не будете жалеть, что остановились и не высказали все, что имели сказать по данному поводу? Высказаться… это может быть хорошо, может быть плохо, как взглянуть.